Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Лариса Богораз. "Мелкие бесы" (1977)

Лариса Иосифовна Богораз (8 августа 1929, Харьков — 6 апреля 2004, Москва) — советский и российский лингвист, правозащитница, публицист. В 1989—1996 гг. — председатель Московской Хельсинкской группы. Богораз приняла участие в знаменитой Демонстрации протеста 25 августа 1968 года против ввода советских войск в Чехословакию, состоявшейся на Красной площади. За это она получила 4 года ссылки в Иркутской области (1968—1971). Текст приводится по изданию: "Континент", 1977. №12.


Фото: topos.memo.ru

МЕЛКИЕ БЕСЫ

Года три тому назад я прочитала самиздатский детектив. Не помню ни его названия, ни имени автора, да и сюжет испарился из памяти. Внешне это было вполне самиздатское произведение: машинописная копия со слепым шрифтом, самодельный переплет. Об авторе мне сообщили, что это дама, специализирующаяся в жанре детектива не из корысти, не ради славы, а по влечению души, и что ее не публикуют... Самиздат, очевидно, явление гораздо более широкое, чем принято думать. В рамках этого уникального издательства могут уместиться все жанры и все степени таланта. Помимо широко известных художественных произведений, документалистики, публицистики, фантазии, переводной литературы, мне попались две порнографические повести (или рассказа) и — дамский роман «К вольной воле заповедные пути...» Анны Герц.

Собственно, я не знаю определения дамского романа и не берусь дать его сама. Могу лишь сослаться на известные мне образцы — романы Анны Коптяевой, Вс. Кочетова (например, «Секретарь обкома») и т. п., а из недавних — мемуары Н. Решетовской «В споре со временем». Кроме обязательного для советской литературы производственного или идеологического конфликта, в них существенную, а иногда главную роль играет нравственный конфликт в очень узком аспекте, а именно: спать ли с тем, с кем хочется или с кем долг велит. Эта проблема № 1 переворачивается на все корки, обмусоливается со всех сторон. Проблема №2 в дамских произведениях — как он (она) к ней (к нему) относится. Набором проблем диктуется и сюжет произведения, и расстановка персонажей. Обычно дамские романы шибко трогательны, стало быть несчастливые; зато взамен утраченного (или не достигнутого) постельного счастья герой получает компенсацию в виде горячей любви, одобрения и сочувствия самого автора.

Все сказанное относится и к роману Анны Герц. Кроме того, дамская литература обладает общими стилистическими особенностями. Посвященная в значительной степени отношениям мужчины и женщины, она либо избегает сексуальных сцен, либо говорит о них уклончиво: «У Глеба всегда после этого появляется какое-то особенное выражение...», «блаженная мука, слаще которой нет...», и опять: «Как он это со мной делал, снова и снова, взахлеб...» (все цитаты взяты из романа Анны Герц; последний оборот, видимо, символизирует чистоту и непорочность дамы, которая как бы сохраняет непричастность к действу). Откровенность автора идет не дальше поцелуев и объятий. Зато тем большее возбуждение вызывают у автора переживания и отношения вокруг главного события (героиня Анны Герц на протяжении половины романа решает вопрос, позвонить или не позвонить любовнику, столько же страниц она выясняет, кто ей «ближе и роднее», муж или любовник; в конце концов оба сделали с ней это — под застенчивые околичности автора), а также подробности антуража: желтые стволы сосен, белый песок, море, золотистые занавески, деревянные панели, национальная керамика, просторный холл, камин.., его тахта, подушка... Стоп! Или: будуар с широкой кроватью, шелковые одеяла, кружевное белье... Ох, какая безвкусица! Впрочем, последние детали быта — кочетовские, а не Анны Герц.

Отмечу, что для этого глянцевую упаковку с видом на море и обратно Анна Герц выдает далеко не каждой паре, а строго в соответствии с заслугами. Неверный муж лапает свою любовницу на коммунальной кухне («Видик у них был тот еще!»), а другой порицаемый персонаж лезет к даме и вовсе в чужой ванной комнате. Даже сама любовь у них сугубо различного качества: одним отпущено «просто приятное физиологическое отправление», другие, хотя еще не перешли к почкованию, совокупляются совсем иным способом — «как до грехопадения», а третьи и вовсе делают это в присутствии Бога («...в такие минуты, ну, когда мы с тобой, я верю в Бога, просто чувствую, что Он есть...»).

Роман «К вольной воле заповедные пути...» вряд ли вызвал бы интерес читателей (кроме специфического круга любителей дамской тематики и стилистики), если бы не фон, по которому пущены вышеуказанные лирические узоры. Фон, претендующий на то, чтобы быть основным содержанием романа, определяющим его место и в литературе, и в обществе. Роман Анны Герц имеет необходимое и достаточное число признаков, чтобы быть отнесенным к «нашему славному Самиздату». Первый и главный признак — он не опубликован в советских издательствах, по рукам ходят машинописные копии. Автор — псевдоним, даже и со значением: Герц (сердце) — Герцен. Посвящение — крамольному Амальрику. В тексте свободно промелькивают запретные имена и события: Венгрия и Чехословакия, Синявский и Даниэль, «Хроника», листовки, демонстрации. Автор даже специально останавливает на них внимание читателя: «...Слова Даниэля. — Того самого? — Ну да. А музыка Кости Бабицкого. Того самого...» — чтобы мы, не дай Бог, не забыли, что читаем неподцензурное произведение.

Впрочем, эти знаки имеют не только внешнюю функцию — возвести роман к сферам вольного русского слова. Их функция в ткани романа — обозначить описываемую среду, указать общественное место героев, а именно — их принадлежность к «демократическому движению» России. Да что там принадлежность, они-то, герои Анны Герц, и есть «демократическое движение», диссидентский круг в полном составе, во всех его проявлениях. Вы знаете этих людей на сцене, в героическом спектакле. Прочтите роман Анны Герц, и вы увидете их за кулисами, со следами грима, полураздетых, со стаканом водки в руке, узнаете, кто с кем спит и кто за чей счет живет. Захватывающе интересно, так сказать, «Пушкин в жизни».

Вот этот, Алька, Александр Моисеевич, — позер и трепач, легкомысленный, безответственный тип, бездельник, которого кормит труженица-жена. «Все о чужих печется, да и то больше на словах. — Он последнюю рубашку с себя снимет... — Может, и снимет, да только на людях, чтоб все видели». Нет бабы, с которой он не переспал бы. Но главный грех его тот, что он, приняв сперва участие в судьбе некоей девочки, после поостыл к этому своему увлечению. Не совсем понятно, правда, что именно должен был сделать Алька для Анютки — жениться ли на ней, удочерить ли. Вся история намечена контурно, зато абрис густо залит черной краской: мало того, что речь идет о ребенке, — и девочка-то убогая, калека (но одаренная, стихи пишет, рисует), и мать-то у нее пьяница, проститутка, а отца нет, и теперь из-за Альки Анютка покатилась по той же дорожке, пьет, курит, в обнимку с мальчишками по подъездам околачивается — «...если бы не Алька, у Анютки, возможно, хватило бы сил самой выкарабкаться... А теперь — что ж? Теперь она от обиды, назло Альке, что угодно может выкинуть. Нарочно погубит себя, втопчет в грязь...»

Образуется типично достоевский эпизод с погубленным ребенком. По пути читатель теряет нить, забывает, что именно сделал или чего не сделал Алька, видит и слышит ;голько, что из-за него девчонка пропала. Тут не до собственных суждений, остается вознегодовать вместе с нянькой, с Надей (женой Альки), с самой Анюткой: «Дерьмо он, ваш Александр Моисеевич!» Вот он какой, борец за справедливость, герой и любимец публики. Его друзья — не лучше. Пустоговорение, пьянство, взаимная подозрительность, озлобление; и ни проблеска истинного добра, на этот счет слова, слова, слова. Гриша Радин — «из-за любого пустяка в бутылку лезет. — К бутылке, лучше скажи». Михаил Левитин пьет до одурения — «с перепугу пьет, от страха перед жизнью», — а жена бьет его по морде. Веня Фогельсон уводит чужую жену прямо с вечеринки, что называется, при живом муже (то ли она сама на нем виснет), а этот муж тут же хватает за разные места другую чужую жену.

Ну и компания, подонки один другого чище. «Нравственное чувство у них нарушено... Особый вид душевной аномалии» (не правда ли, почти готовый диагноз для помещения в психбольницу? Автору — браво!). Правда, положительная героиня, рупор автора — Надежда Аксанова жалеет их, по-христиански призывает к «терпимости». Надя пытается убедить нас, будто раньше эти люди были другими, это теперь «от всех недавних порывов, горения, надежд остались лишь горечь поражения, мутный угар похмелья да постыдное, мелочное озлобление»; а все потому, что дела настоящего нет, с работы их повыгоняли, КГБ преследует, но пока не сажает — вот они и доходят, ищут способа «отключиться», кто во что горазд. Позвольте не поверить Надежде: автор весьма убедительно доказывает, что никчемность изначально была присуща ее героям — Алька, например, всегда был «пирожок ни с чем».

Впрочем, неважно, то ли движение Сопротивления стало прибежищем жалких, ничтожных личностей, то ли участие в нем приводит людей к полной духовной деградации; вывод, к которому автор подводит читателя, один: Сопротивление есть по существу лишь «видимость дела», пустота; к тому же «если в итоге — саморазрушение, распад личности, то к чему, зачем все эти жертвы?» Короче, героический спектакль провалился, игра не стоит свеч. Но вернемся ненадолго к личностям. Если не все диссидентское движение, то по крайней мере диссидентская карьера Альки началась с драматического эпизода — ареста и осуждения художника Федора Полушкина. Это произошло еще до безвременья, до разложенья и распада, во времена «порывов, горенья и надежд». Алька составил и распространил стенограмму процесса «Искусство под судом», по словам следователя, «одного этого достаточно, чтобы возбудить дело». Итак, речь идет об истоках.

Федор Полушкин — кумир диссидентской публики, да и всей либеральной интеллигенции. Чем же художник заслужил их поклонение? А вот чем: 1) его исключили из Союза художников «за нарушение принципов соцреализма и коммунистической морали»; 2) «после того, как о нем написали в двух-трех парижских газетах, кое-кто стал поговаривать, что Полушкин — гений»; 3) «полушкинские полотна за границей на вес золота»; и, наконец, 4) «Федино дело... фантастическое... От начала до конца подтасованное. Они (т. е. власти — Л. Б.) ...опозорились на весь мир». По сути же, сообщает Надежда Аксанова, живопись Полушкина — отвратительная смесь порнографии, мистики и христианства: «Какие-то голые задастые бабы с раскоряченными ногами, мужчины с песьими и кабаньими мордами, вампиры, гробокопатели, трупы, ведьмы, бесы и прочая нечисть, и все эти монстры мужского и женского пола совокупляются в самых противоестественных позах... И на каждой картине — кресты, горящие свечи, полуразрушенные часовни, опрокинутые алтари...»

Сам художник — не привлекательнее своих полотен: «Одевался он с нарочитой небрежностью, носил окладистую бороду и нательный крест на простом шнурке, ... но рыжие глаза смотрели с холодной жестокостью, уверенно и жестко, жадные, красные губы нетерпеливо подрагивали в зарослях бороды...»; «он носит свое стилизованное благообразное мужицкое обличье как маску, а под ней таится... какая-то недобрая темная сила»; «пьяница, развратник, растлитель душ...» Пардон! Последняя цитата приписывается в романе газетам, которые Полушкина «унижали и поносили». Надя же решила «оставить свои критические замечания при себе и не присоединяться к хору официальных хулителей». Зато автор, Анна Герц, не удержалась на высоте нравственных принципов своей героини, присоединилась-таки, а может и переплюнула официальных хулителей — правда, всего лишь вымышленного лица; но ведь это символ, не так ли? Символ художника — в широком смысле — гонимого властями, почитаемого ценителями и вызывающего горячее и деятельное сочувствие персонажей романа, которые суть советские диссиденты. Итак, мы теперь знаем, как расценивает автор столкнувшиеся здесь силы.

«Герой» развенчан и смешан с дерьмом, заодно и его поклонники. Автор настолько увлекся этой операцией, что втянул в нее не только Надежду Аксанову (куда бы ни шло, она ведь подруга оскорбленной Полушкиным женщины), но и всех прочих действующих лиц романа. «Творчество Полушкина разоблачает его интимную жизнь», — злословит один из его заступников. Друг Полушкина сообщает о религиозном художнике: «Дарью (т. е. жену — Л. Б.) он боится, а не Бога». Он же подначивает другого: «Ты попробуй, Игорь, опиши все как есть... Хочешь, детальку подброшу?» Далее следует деталька — издевательское, в лучших традициях советских фельетонистов описание дома и семьи Полушкина: «...антикварные книги, картины, домотканные изделия, старинная утварь, как в музее, и, конечно, иконы,... церковная кружка для подаяния... Хозяйка салона, с крестом на шее, в тяжелых старинных браслетах и заношенном платье (но, между прочим, от Диора), лихо кроет соседок матом... Роскошный Беккер...»

Вот так. Побывал в гостях у друга — и продает задешево «детальки»: «Опиши, Игорь». Хороши друзья и заступники! Но автор не замечает предательства, не в нем видит «нравственную аномалию». Вместе с героиней автор жадно ловит все сплетни о Полушкине, всю мерзость и грязь, какую только способны выплеснуть приятели на художника, отсутствующего по причине заключения. И все ей мало: «...все кругом не то, чтобы оправдывали Полушкина, но не разрешали себе судить его: он в тюрьме...» Да, не судили, так просто обливали помоями в своем кругу. Но это ничего, раз они заодно с автором: поделом Полушкину!

Нет, не верю я после этого ни христианскому всепрощению Надежды (это поза!), ни ее оправданиям и объяснениям насчет несчастной судьбы диссидентов (это слабо и беспомощно). А верю оценкам других, более последовательных персонажей: 1) Наташа Гордон: «Как же, лучшие люди, совесть России... Они нисколько не лучше тех, кто их преследует... Даже хуже». 2) Глеб Логинов: «Вам ведь жертвы нужны... Александр с приятелями очередное письмо сочинит, и пойдет кипучая деятельность. А ты деньги соберешь для беременной жены... Вся эта безответственная сволочь!» 3) Слава Хряков: «Бесовщиной от вас разит...» — к высказываниям Хрякова мы еще вернемся.

Как ни старается автор продемонстрировать свою солидарность с Надеждой, весь роман в целом свидетельствует в пользу пристрастных критиков — Логинова, Гордон, Хрякова. Читателю подсовывают оценку, с которой автор якобы спорит — но спорит так, что на деле подтверждает именно эту оценку, а не ее опровержение. Вот такой хитрый ход. В ту же степь, что и характеристика личностей, ведет нас описание собственно деятельности, «нашего безнадежного дела». Демдвиженцы ужасно много двигаются, все где-то бегают: «Алька обычно целыми днями гоняет по городу. Дела у него такого рода, что телефоном лучше не пользоваться». Прячутся в ванной: «Все деловые переговоры вели там. Впрочем, самое важное писали на листках бумаги, а потом спускали в сортир или жгли». Словом, конспирируются от КГБ. Автор тоже конспирирует перед читателем, нипочем не говорит, что это за дела. Правда, ярко изображен сбор денег — по трешке с сочувствующих: «На детей политзаключенных... Я собираю только на детишек». «Я приглашаю вас... помочь детям. Только детям и никому другому». Эти две фразы — Надежды Аксаковой и Остапа Бендера — настолько идентичны интонационно, что у читателя по аналогии возникает подозрение: а не на Союз ли Меча и Орала взимает взносы положительная героиня Анны Герц?

Упоминается «Хроника»: «Это-то настоящее и действительно нужно». Кому и зачем нужно? Вряд ли героям романа, ведь они ее даже не читают (как и прочий Самиздат), а только перетаскивают с места на место. Чем больше у демдвиженца экземпляров «Хроники», тем выше его ранг в глазах автора и КГБ. Вот у Бориса Иоффе 10 экземпляров, так КГБ его арестовал, а Герц ставит его много выше, чем всех прочих, чем того же Альку, у которого «Хроники» только 3 штуки и который был отпущен с допроса домой. Ну, там еще «всякие письма, протесты»... Как не согласиться с Глебом Логиновым насчет видимости дела? Ведь за всем этим в душе полная пустота. На вечеринке у Григория Радина, где собрался весь цвет диссидентской публики, никто и не вспомнил арестованного утром Бориса Иоффе — а ведь протест состряпают со слезой, это уж точно.

Где же оправдание «кипучей деятельности», впрочем, весьма опасной? И есть ли оно? Автор снова предлагает два решения. По мнению Глеба Логинова, все это от безответственности, во-первых, и от неприкаянности, во-вторых: «Покрасоваться ему (Альке — Л. Б.) хотелось! Это уж такой человек: безответственный, инфантильный, неприспособленный к жизни, к делу...» Второе решение — Надежды: «...Хоть пытаются что-то сделать» (нам уже рассказали: «спасают» девчонку, чтобы потом вернее загубить ее). «У человека не может не болеть душа, если на глазах у него изо дня в день топчут все сколько-нибудь талантливое и живое» (и про таланты и поклонников нам автор тоже все пояснил заранее — смотри выше). Снова роман опровергает ответ Надежды и подтверждает ответ умеренного и благоразумного Глеба.

Снова картинка явно противоречит декларациям автора. Но когда автор переходит на личности, чувствуется хотя бы знание дела — эстетичных и малоэстетичных адюльтеров, главным образом. А вот ведомы ли Анне Герц «к вольной воле заповедные пути», заявленные как главная тема романа? Понимает ли она что-нибудь в этой материи? Невразумительность и конспиративность изложения «главной темы» очень напоминают мне производственную линию в обобщенном советском дамском романе. Что-нибудь такое: гудят стропила... крутятся синхрофазотроны... Я вовсе не ратую за то, чтобы автор романа о строителях сам был каменщиком. Но пусть фон будет фоном и не выдвигается на передний план, раз уж ничего кроме банальностей, автор не в состоянии сообщить о нем читателю. «Бывают эпохи, когда можно любить свою родину, только ненавидя»; «надо, чтобы они (власти — Л. Б.) знали, что им это не сойдет...»

Да какие ж это заповедные пути, это избитые, изъезженные, давно всем известные туристские маршруты облегченного типа.Дама-детективщица, о которой я вспомнила в самом начале, искренне предана своему жанру: десяток убийств, обезвредить преступника (или, может, найти человека), и никакой тебе посторонней общественно-политической подоплеки, никакой избыточности в избранных пределах. Анну же Герц не прельщает репутация сочинителя обыкновенной аморалки. Создается групповое дело, в которое рядом с формулировкой о моральной неустойчивости заносится обвинение в безответственности перед обществом, в бездушии, а среди инкриминируемых деяний — не только доведение до самопосадки Наташи Гордон и растление (духовное, духовное!) несовершеннолетней девочки Анюты, но и участие в «безнадежном деле». По какой же статье обвинение?

Со времен Достоевского в России стало традицией всякое общественное движение называть бесовщиной. В конце 60-х — начале 70-х гг. нашего века это определение Сопротивления прямо-таки вошло в моду, носилось в воздухе (но, мне кажется, не прижилось). Увы, мы привыкли рассуждать по аналогии и поклоняться авторитетам: сказываются мелкость чувств и леность мысли. Салонные критики даже не пытаются рассмотреть существенные свойства — хорошие или дурные — нового общественного явления, многозначного и многообразного, с неисследованным генезисом и неизвестной структурой. Вместо того они выискивают действительные и мнимые его пороки, злорадствуют, обнаружив пену и мусор на его поверхности, жаждут новых разоблачений и улик против него. Вот для этих критиков роман Анны Герц, повторяющий салонный треп о Сопротивлении, будет приятным презентом — тем более, что в романе просвечивают фотографические портреты*.

«Бесовщиной от вас разит», — говорит Альке Хряков. Я думаю, что бесы, ведьмы и прочая нечисть на картинах Полушкина появились тоже неспроста. Автор дает намек для непонятливых, как надо трактовать ее роман: «К вольной воле...» — это «Бесы» сегодня. Так нет ведь, не только пороху, но и духу не хватило. Страшно! Чтобы написать современных «Бесов», мало представить для всеобщего осуждения Полушкина и Левитина, Альку и какую-нибудь Ингу — надо набраться смелости осудить явление. За это можно вылететь из либерального круга, оказаться в компании Кочетова и Шевцова. Собственной-то позиции у Анны Герц нет. Вот откуда межеумочность, жалобные попытки «все понять, все простить», вялая ненависть и принужденное примирение.

Пожалуй, сравнение с Достоевским, даже при отрицательном итоге — непомерная честь для романа. Однако не побоимся оказать ему эту честь и распространим сравнение также на область методологии. Известно, что «Бесы» имеют реальную основу, описан нечаевский кружок, нечаевское дело; не удержался великий писатель и от соблазна попутно дать по морде одному-другому из своих идейных противников, изобразив их в карикатурном виде. Тем не менее, «Бесы» — создание, творение Достоевского; роман существует независимо от того, был ли на самом деле Нечаев или его вовсе не было. Может быть, для русского общества роман Достоевского имеет даже большее значение, чем его прототип, само нечаевское дело; осмысление важнее факта.

Анна Герц в следовании правде жизни, безусловно, превзошла Достоевского. В ее романе нет ни одной вымышленной детали. Разговоры в ванной «под сенью струй», перепрятывание самиздата из дома в дом, трешки на помощь семьям политзаключенных, водка под ископаемый пряник — все, все воспроизведено с фотографической точностью. Я узнаю не только типичные темы разговоров в интеллигентских домах, излюбленные тосты и анекдоты, но даже множество фраз в романе мне знакомо, я знаю, кто, когда и при каких обстоятельствах их произнес. То же касается и целых эпизодов: некоторые перенесены в роман, как говорится, «из жизни» без малейших изменений; отдельные ситуации подверглись механической трансформации, сохранив при этом реальные отношения своих элементов. Над живыми людьми проделаны столь же механические операции интеграции и дистрибуции: реальное лицо в романе раздваивается, иногда даже растраивается, зато иной персонаж воплощает в себе черты двух-трех известных мне людей. Это делается очень просто: Васин нос + Колины уши + Федина шляпа. Притом еще автор удивительным образом ухитряется увидеть в людях и событиях все пустейшее, все поверхностное, второстепенное и постороннее.

Роман «К вольной воле заповедные пути...» может показаться достоверным произведением, имеющим хотя бы такую же ценность, как и любительский фотоснимок — бесхитростный документ своего времени. Как бы не так! Приглядевшись, видишь перед собой типичное блочное сооружение из готовых малоценных деталей или, того хуже, панельную конструкцию.

...Под конец я скажу нечто такое, что, думаю, автору будет приятно услышать. Роману «К вольной воле...», вероятно, не суждено опубликоваться в официальном советском издательстве, а быть ему самиздатским и тамиздатским произведением и, тем самым, числиться в каталоге неподцензурной русской литературы. Причина чисто формальная, бюрократическая: в Главлите есть список запрещенных имен — как бы своего рода матерных для советской власти; а в романе их понапихано сверх всякой меры — Амальрик и Солженицын, Сахаров и Григоренко, Даниэль и Бабицкий... Хотя, впрочем... Постойте! Вышла же недавно в АПН книга Н. Решетовской «В споре со временем». Весь тираж — Западу, своим — шиш: что немцу здорово, то русскому смерть.

Почему бы АПН не напечатать и другое произведение, не менее ценное в идеологическом поединке? Во всяком случае, я не возражаю против того, чтобы АПН рассматривало данную статью как официальную рекомендацию к публикации романа Анны Герц «К вольной воле заповедные пути...» — пока западные издательства не перехватили инициативу.

Июль-август 1976 г. Иркутская область

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

Tags: Лариса Богораз, СССР, детектив, диссиденты, самиздат
Subscribe

Posts from This Journal “диссиденты” Tag

promo philologist 13:42, Понедельник
Buy for 100 tokens
39-летний губернатор Новгородской области Андрей Никитин (возглавляет регион с февраля 2017 года), в отличие от своего предшественника Сергея Митина, известен открытостью в общении с журналистами и новгородскими общественниками. Он активно ведет аккаунты в социальных сетях и соглашается на…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments