Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Петр Вайль, Александр Генис. "Страсти по Ерофееву" (1982)

Пётр Львович Вайль (1949-2009) — российский и американский журналист, писатель, радиоведущий. В 1977 году эмигрировал в США. С 1995 года проживал в Праге. Главный редактор Русской службы радио «Свобода». Член-основатель Академии русской современной словесности, член ред. советов журналов «Иностранная литература» и «Знамя».

Александр Александрович Генис (род. 1953) — русский писатель, эссеист, литературовед, критик, радиоведущий. В 1977 году эмигрировал в США, живёт в Нью-Джерси.

Текст приводится по изданию: Вайль П., Генис А. Современная русская проза. - Эрмитаж, 1982.



СТРАСТИ ПО ЕРОФЕЕВУ

Сцена представляет собой кабак...
Направо прилавок и полки с бутылками.
В глубине дверь, ведущая наружу. Над
нею снаружи висит красный засаленный
фонарик. Пол и скамьи, стоящие у стен,
вплотную заняты богомольцами и прохожими.
Многие, за неимением места,
спят сидя. Глубокая ночь. При поднятии
занавеса слышится гром и в дверь видна
молния.
А.П. Чехов. Полн. собр. соч. и писем.
М., 1978. Соч., т. 11, стр. 183.

”Москва — Петушки” — это ”Исповедь сына века”, это "Герой нашего времени", это ”Сентиментальное путешествие”, это ”Всепьянейшая литургия”. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский полив! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Это роман маслом для фортепьяно с оркестром, написанный на смещении критериев - и потому единственно правдивый. Его, Ерофеева, явление предвидя, писал великий русский поэт:

Подымем стаканы, содвинем их разум!
Да здравствуют музы, да здравствуют разом!


* * *
Пить всегда смешно. Смешно пьющему, смешно тем, кто смотрит на пьющего. Любой абстинент упирается в неразрывность пьяного и смешного: смешное уже не может быть опасным. Сакральный смех в истории человеческого духа представлял и представляет глубинное позитивное начало. Очищение от предыдущего "серьезного" цикла, обновление жизненных сил, возвращение к изначальному акту творения. Глобальный смех (не юмор и сатира тощего реализма) — есть сила живородящая. Карнавальный смешной мир навыворот Рабле и Гоголя — законченный образец такого смеха. И всегда карнавальный миросозидающий смех сопровождался буйным кликом: ”Ніс bibitur!” — ”Выпьем!” Когда мы смеемся над забулдыгой, переползающим дорогу, сакральный смех щекочет нам горло, и в алкаше мы хохотом приветствуем революционера, пытающегося заменить "серьезный" мир смешным.

По своей литературной сути ”Москва — Петушки” — фантастический роман в его утопической разновидности. Венедикт Ерофеев создал мир, в котором трезвость — аномалия, пьянство — закон, а Веничка — пророк его. Мир — это мир, и он не может жить с сознанием ущербной неполноты своего бытия. Ерофеев творил не на пустом месте: мир уже был, но мир был плох, и следовало создать его заново. Веничка Ерофеев глубоко убежден: трезвое человечество губит свою прекрасную душу на все то, из-за чего ”люди столько стараются, суетятся, работают, плавают и воюют”. Нет, человек — частица вечного - должен жить чисто, светло и прекрасно. Так, чтобы не ошибиться в рецептах. В поисках блаженства познания промысла Божьего.

И когда человек познает его, то будет в душе его радость и умиротворение, и всегда будет в мире его вымя и херес, а сам он будет сидеть и играть - то на мандолине, то в сику. И если есть ад нашего сумасшедшего земного мира, то есть и рай высшего царства, в котором человек, не отвлекаясь на погоню за бессмысленными ценностями, сидит и постигает высший смысл непостижимой икоты. ”Но есть и Божий суд”, — кричит Веничка, и ангелы слышат его.

* * *
”Прихожу в Сорбонну и говорю: хочу учиться на бакалавра. А меня спрашивают: ”Если ты хочешь учиться на бакалавра — тебе должно быть что-нибудь присуще как феномену. А что тебе как феномену присуще?” ...Я говорю: ”Ну, что мне как феномену может быть присуще? Я ведь сирота.” ”Из Сибири?” — спрашивают. Говорю: ”Из Сибири” . ...Подумал и сказал: ”Мне как феномену присущ самовозрастающий логос”. Хороши бы мы были, если б искали смысла и расшифровки того, что смысла и расшифровки не имеет. То есть полива. Полив — отпрыск великого и могучего — один он утеха и отдохновение. Укрытие алогизма нелепицы от разбушевавшихся причинно-следственных связей. Если не он, то кто ответит божественной глоссолалией, чудным ангельским языком на тусклый и серый глас будней. Но что есть полив?

Полив суть полиассоциативное семантико-фонетическое явление, порождающее квазилогику. Полив - экстаз языка. Захлебывающаяся скороговорка смыслов и рифм, ибо "человечество говорит в рифму чаще, чем оно думает”. Если бессмысленное созвучие ”-бовь-ровь” по гроб связывает смерть с рождением, то почему рифма имен и понятий не может бисерной игрой прорваться сквозь тень обыденности в день потустороннего — абсурдом полива. Ведь повторяет десятое поколение школьников гениальный полив бессмертного человека — "Редкая птица долетит до середины Днепра”. Брюссельско-вологодское хитросплетение абсурда, ”dada” дадаистов, священное ”ом мани падме хум” тибетских мудрецов - не есть ли все это сгусток сверхчувственной информации? Не есть ли это клич к Богу? И ключ к Богу?

Сидит Веничка в мансарде, мезонине, флигеле, антресоли, чердаке и сочиняет эссе по вопросам любви под французским названием ”Шик и блеск иммер элегант” , а абсурд корчится в поливе, и рвется из него подспудная и откровенная ясность бессмыслицы. Ясность голосящей юродивой, чей ангельский язык понятен лишь ей и Богу.

* * *
Отчего ”Москва — Петушки” так похожи на "Путешествие из Петербурга в Москву”? Не оттого ведь, что путешествие, что там Хотилов — тут Салтыковская, там Крестьцы — тут Дрезна. А вот: ” ...И узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы”. Откуда это? Понятно, по языку понятно, что из Ерофеева, но и дворянский революционер Радищев смог бы такое написать. Или это:”Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян” , — это уже, конечно, Радищев, человек глубоко религиозный, несмотря на все свое свободомыслие, но вполне мог бы быть и Ерофеев.

А разве не одна и та же по сути мысль сквозит у обоих русских писателей: ”Член общества становится только тогда известен правительству, когда нарушает союз общественный, когда становится злодей!” Диалектическая спираль вознесла этот тезис на новую высоту, и в стране, где всегда есть место подвигам, каждый член общества известен правительству, потому что каждый — злодей, и поэтому злодей — каждый. И мерзавец Веничка, в пагубном легкомыслии убегающий в петушинские прелести, ибо ”непрямо взирает на окружающие его предметы” , а уж этого-то делать никак нельзя. Он, мятежный, ищет уголок, в котором не всегда есть место подвигам.

* * *
Как изменился мир со времен евангелистов! Где взять их наивную и мудрую простоту выражения? Будет день — будет и пища. Несть числа уверткам и вывертам инженеров человеческих душ. Да что толку: все уже сказано, и по-всякому. А Ерофеев пришел в мир с новым миром, как же рассказать о нем? Ведь новому миру нужен новый язык. Где взять? И взял Веничка все книги, что были до него. И из каждой взял понемногу и взял лучшее из лучших и худшее из худших. Никого не обидел Веничка от Антонина Дворжака до Николая Островского. Все собрал он воедино и рассказал в назидание народам древности повесть о людских страстях и томлении духа. И вышло, что все великие инженеры поют под его, Венину, дудку, а если где и соврал Веня, то неизвестно, у кого лучше получилось.

Как будто прост и незатейлив рассказ Ерофеева, а сколько серебра по хрусталю звучит в его изысканной фразе. Только пропущенной главы ”Серп и Молот - Карачарово” не достает, чтобы воистину оценить неожиданность эпитета и удивительный ритм инверсий, патетику высокого слога и синтаксис потока сознания, хитрый умысел речевых характеристик и лирику молитв. Монтаж цитат, коллаж реминисценций. Кто другой, как не Ерофеев, мог так воспеть красу несравненной из Петушков, у которой коса от затылка до попы? Только тот, мудрец народов древности, который писал:

Ой-ой,
Не зад у ней, а праздничное шествие!


* * *
Композиция, архитектоника — эти готические, остроугольные слова-скелеты — так не лепятся к Веничкиному апокрифу. Но стоит вглядеться в блаженную поступь кайфа, как привычный взгляд различит в псевдохаосе слов и поступков тщательную пропорцию и гармонию. От первого робкого глотка до мучительного отсутствия последнего. От утренней закрытости магазинов до вечерней. От похмельного возрождения до трезвой смерти. Гладко экспозиция переходит в завязку, та — в кульминацию, а оттуда — к трагическому эндшпилю с неминуемым катарсисом. О, как точна и искусна клиническая картина пьянства в ее классицистском триедином варианте! Как знает автор свою тему и как подчиняется она ему! И как взлеты алкоголического духа услужливо ластятся к восторгам желудка. Да, дух, могучая Веничкина идея, до унизительного связана с каждым глотком пахучей амброзии.

Всмотритесь в этот тупой угол и возблагодарите Бога за тупость этого угла. Ибо в его вершине — блаженство, а в лучах — восхождение и пропасть. Вот с первой дозой теплой "Кубанской” начинается восхождение по пологому левому лучу. И с каждой дозой растет Веничкино преклонение перед мудростью и бесконечностью Всевышнего, и все ближе и достижимей кажется светлый образ мира с хересом и сикой. Но слишком узко соединение двух лучей, и не дано смертному удержаться на вершине. Ибо сказано в мире прекрасного: ”Если тихий человек выпьет семьсот пятьдесят, он сделается буйным и радостным. А если он добавит еще? — будет ли он еще буйнее и радостнее? Нет, он опять будет тих... он уже пьян, как свинья, оттого и тих” .

Да, тесна вершина, но нет мига прекрасней, чем тот мимолетный, что расположен в ее альпийской высоте. Быть может, в краткости пьяного просветления и заключена расплата за первородный грех неверия и сомнения. А может, не в силах человеческих выдержать вечное блаженство просветленного разума? И не дана Веничке бесконечность прямой вместо беспредельности точки. И ночь сменяет день, и ад — рай, и демонами стали ангелы. Знает Веня суровую правду жизни, но он — певец и пророк пьяного мира — призван благовестить о высшем откровении в жизни духа, о святых дарах и экстазах.

* * *
И видит Ерофеев сон: "золотистым отливом сияет нива, аромат несется, окрестные луга озарились огнем — в лугах варят пунш, везде алюминий и алюминий, все счастливые красавцы и красавицы. ведущие вольную жизнь труда и наслаждения”. Просыпается Ерофеев и пишет ”Из рассказов о новых людях” , а что делать — он знает и сам: не поддаваться на иезуитские выверты Петра Великого и Дмитрия Кибальчича, а искать свое, исконное. Да и может разве машина постичь высший смысл пьяной икоты? Нет, Ерофеев задачу воспитания нового человека ставит прежде задачи создания материально-технической базы. Дело это непростое. Помнится, один серьезный человек предлагал, например, такое: ”По части умственной работы ...переводы, и притом обратные, т. е. сначала с иностранного на русский письменно, а потом с русского перевода опять на иностранный. ...А по части физической... гимнастику ежедневную и обтирания”.

Веничке, правда, и эти советы не нужны. В его светлом мире бледно-голубая похмельная глазница наливается красным портвейном в прожилках, и человек преображается, одухотворяется, и "можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет”, потому что занят высоким и нужным. В гармоничном мире гармонии исполнены и его категории. Рыжеволосая дьяволица чище Беатриче сбегает на петушинский перрон. И нет в ней изъянов — лишь сокровенные изгибы, и никто не бросит в нее камень, "ибо она совершенна, а совершенству нет предела” , как нет и суда.

В кроватке, возле которой пьет лимонную Веня — творец и создатель, Лобачевский и Эйнштейн — ворочается младенец. Младенец, умеющий произносить букву ”Ю” — провозвестник божественного полива. И через эту лимонную ”Ю” светят Вене преемственность и надежда. Он, младенец, единственная непреходящая часть мира, в пространстве — на пути от Москвы до Петушков, а во времени — от открытия до закрытия магазинов и во веки веков. И только для младенца не находится у Вени полива, потому что некуда прорываться, потому что не нужен экстаз и глоссолалия, потому что это уже — гавань, прибежище, ковчег. Потому и не доезжает Веня до Петушков, бесовским кружением возвращаемый в Москву.

* * *
Бога можно славить по-разному. Нет на Земле племени, славящего Его одинаково, как нет кощунства, не звучащего молитвой в чужих устах. Как мало, в сущности, надо, чтобы оказаться по эту сторону добра, а не по ту сторону справедливости! Как просто отделить зерно от плевел! Как обольстительно легко найти ответ на вопрос ”а есть ли..?” Икота. В ее неисповедимом ритме ’’-тринадцать-пятнадцать-четыре-двенадцать-четыре-пять-двадцать-восемь-” не кроется ли знамение? Да, кроется. Ибо она (икота) и есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и перед которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть... Да. Больше пейте, меньше закусывайте”. Неужели наш жребий — уподобиться кретинам-проходимцам? Неужели увидим в откровениях кощунство и в исповеди пародию? Веничка пришел в мир, чтобы промыть его заплесневевшие глаза ”Слезой комсомолки” . Чтобы одухотворить бездуховность бытия измышленным пьяным миром.

Давно уже в России существует этот мир. А создали его водка и книги. Иногда чуть больше водки, иногда чуть больше книг. Но люди живут в несуществующем так же просто, как в коммунальной квартире: привыкли, устроились, да и что делать в существующем? Работать, плавать и воевать? Не зря давно уже зреет мысль: реальность искусства реальней реальности жизни. А от вымышленного мира искусства до измышленного пьяного мира расстояние куда короче, чем от великого до смешного. Веничка — пророк мира вечнооткрытых магазинов — опирается на деятелей ”Sturm und Drang” и ”Могучей кучки” , как Христос на Иоанна Крестителя. Бунин пил, ”а Куприн и Максим Горький - так те вообще не просыпались” . И Шиллер, и Гоголь, и Пушкин, и Герцен.

В новом веничкином мире все писатели пьют, и все, кто пьют — писатели. А иначе откуда у дедушки Митрича талант и жалость так рассказывать о любви, как он рассказал про председателя Лоэнгрина: ”...Придет к себе в правление, ляжет на пол... тут уже к нему не подступись — молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперек — отвернется он в угол и заплачет... стоит и плачет... и писает на пол, как маленький” .

* * *
Фантастический (реальный) мир ”Петушков” имеет свою историю и знает своих героев. Вот из кустов жасмина выходит блестящий теоретик Вадим Тихонов, чьи тезисы прибиты к сердцу каждого. Мелькает отблеск, прообраз того царства алюминиевой гармонии, где несть ни эллина, ни иудея, а есть единство вымени и хереса — воплощенная мечта гурмана и гуманиста. Тогда, выступив ”двумя колоннами, с штандартами в руках, ...колонна на Елисейково, другая — на Тартино” , президент Ерофеев и канцлер Тихонов с товарищами несли могучие идеи переустройства Вселенной. Их помыслы были чисты, намерения — благородны: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра, объявить войну Норвегии, заставить тетю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать, отдать Юзефу Циранкевичу польский коридор, ”а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую” .

И только убедившись в том, что человечество не желает земного рая, Веня умыл руки, допил остаток ”Российской” и пошел вон от своей военно-политической славы, плюнув на низкое солнце Аустерлица, от своего Тулона — в рай Петушков, где его поймут и примут.

* * *
Трепетное сродство душ, со-чувствие явилось впервые где-то между Есино и Фрязево. Презрев низость житейских проблем, лишь о высоком и прекрасном говорили и декабрист, и Митричи, и женщина сложной судьбы. И не было в их беседе ничего мелкого и несущественного. Как жалкий мастерок преображается в руках титулованных масонов, так сияют рубиновым светом чирьи председателя Лоэнгрина, возвещая о высокой трагедии неразделенной любви. Любовь, Искусство, Судьбы Народа — лишь эти предметы достойны человека, несомого двумя бутылками ”Кубанской” в петушинские кущи. В этом разговоре — до звона напряженном, интеллектуальном и заоблачно эмоциональном — Николай Гоголь пьет водку из розового бокала, Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, тридцать самых плохих баб лучше одной самой хорошей, и мучительно волнует проклятый вопрос: ”Где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?” Служенье муз не терпит суеты.

* * *
Начинает Веничка кошмаром, сходя со ступеньки в подъезде, по счету снизу сороковой — в город, который утро уже красит нежным светом. Выходит Веня, прижимая к сердцу чемоданчик, и видит вдруг пидора, скребущего тротуар, и черным коршуном спускается ужас: рано. ”0т шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого” /Матф. 27. 45/. Да, ”о, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа — время от рассвета до открытия магазинов!” Вене с первой же строки надо к Кремлю — в болезненно-извращенном мазохизме, туда, где закаляется сталь, где кавалеры Золотой Звезды гуляют со стряпухами, где круче всего закругляется земля, где бьется пульс планеты. И до последней страницы, когда ”с последней ступеньки бросились душить, сразу пятью или шестью руками” — до последней страницы горят во мраке рубиновые звезды.

Но нечто бережет между первой и последней страницами Веню, раз за разом выводя к Курскому вокзалу и увозя к Петушкам. Мелькают любезные сердцу Серп и Молот, Карачарово, Назарьево, но сил нам нет кружиться боле, колокольчик вдруг замолк. ”— Ты от нас? От нас хотел убежать? — прошипел один”. — И в его вопросе меньше гнева, чем истерического любопытства. — ”...И схватил меня за волосы и, сколько было силы, хватил меня головой о кремлевскую стену” . — О стены древнего Кремля, к которому пришел, наконец, Веня. И, может быть, напрасно бежал он от ада Кремля в рай Петушков, напрасно рвался к совершенству: к рыжеволосой дьяволице с косой от затылка и до попы, к младенцу, умеющему произносить букву ”Ю”, к ресторанам, где к вымени безропотно и торопливо несут херес. Круг замкнулся, и ангелы насмеялись над Веней. Да и ангелы ли это? Может, мчатся бесы рой за роем, в беспредельной вышине?

Нет никакого ада, нет никакого рая, есть только то, что есть, и нет ничего страшнее этого, и нет спасения. В самом начале дня-жизни-книги было сказано слабому и растерянному: ”Встань и иди”, и он встал и пошел, сперва шатаясь от холода и горя, потом согреваясь и веселясь, и розовое крепкое за руль тридцать семь стало его кровью, и ласковая громада Курского вокзала выпустила его в Елисейские поля. А в конце дня-жизни-книги, когда он, скрючившись на верхней лестничной площадке, слушал жуткий скрип дверей, они собрались все: Луи Арагон под руку с Эльзой Триоле, ревизор Семеныч в исподнем, Митрич в соплях, декабрист в коверкотовом пальто, палачи из привокзального ресторана, соратники по революционному перевороту... С той, с этой стороны, из ада и из рая. А ТЕ поднимались, держа в руках обувь, и никто не мешал им, только ангелы, подвизгивая, хохотали. И в дикой мешанине дня-жизни-книги уже он воззвал: ”Или, или, лама савахфани!” Но — ”они вонзили свое шило в самое горло... Я не знал, что есть на свете такая боль, и скрючился от муки, густая красная буква ”Ю” распласталась у меня в глазах и задрожала. И с тех пор я не пришел в сознание и никогда не приду”. Потому что нет никакого ада, нет никакого рая, есть только то, что есть, и нет ничего страшнее этого, и нет спасения.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

Tags: Александр Генис, Венедикт Ерофеев, Петр Вайль, алкоголь, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Венедикт Ерофеев” Tag

Buy for 100 tokens
Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: в 2 кн. / Издание подготовили С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. - Москва: Ладомир, Наука, 2020. - 548 +396 с. - (Серия: "Литературные памятники"). «Назидательные новеллы» являются уже третьей книгой (после…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments