Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Рудольф Штайнер. Экскурсы в Область Евангелия От Марка. 3-я лекция, часть 1

Берлин, 7 ноября 1910 г.

Мы часто рассматривали в различных отношениях то развитие человечества, которое совершалось в послеатлантическую эпоху, то есть в наше время, — после атлантической катастрофы. Мы указывали на различные эпохи, различные периоды этого послеатлантического развития: мы упоминали древнеиндийский, персидский, египетско-халдейский и греко-латинский периоды, а затем указали на нашу собственную эпоху, являющуюся пятым периодом послеатлантического развития. Мы обращали внимание на то, что до наступления великой катастрофы пройдут два следующих периода и что тогда будут насчитываться уже семь таких периодов развития земного человечества. Понятно, что мы описывали в различных отношениях эти эпохи земного человечества.



И мы можем почувствовать, к какому будущему мы идем, если мы, современные люди, известным образом ориентируемся в наших собственных задачах, если мы знаем свою связь с этими различными эпохами. Мы повторяем вновь и вновь, что можно различать отдельного человека как маленький мир — микрокосм, и большой мир — макрокосм. При этом маленький космос-человек во всех отношениях является отображением великого мира — макрокосма. И хотя это — истина, все же это сначала довольно абстрактная истина, и мы можем очень мало извлечь из нее в таком виде, как ее преподносят нам; она становится только тогда значительной, когда мы подробно можем постигнуть то или другое в человеке как принадлежность малого мира и поставить в соотношение с другим — великим миром.



Современный человек, в сущности говоря, принадлежит всем семи эпохам послеатлантического периода, так как он воплощался и будет воплощаться во всех этих семи эпохах. Мы прошли в прежних воплощениях прежние эпохи и пройдем будущие в воплощениях следующих эпох. В каждом воплощении мы усваиваем то, что нам может дать данный период времени. И, усваивая это, мы несем в себе плоды прошедшего развития, так что по существу самое интимное, что мы несем в себе, это то, что мы присвоили себе в течение вышеназванных периодов времени. Нужно ведь сказать: то, что каждый отдельный человек усвоил себе в те периоды времени, частично выступает в современном человеческом сознании, но то, что мы получали, как все люди, во время наших воплощений в атлантическую эпоху, происходило в совсем других состояниях сознания и было потом оттеснено в подсознание, так что оно не проявляется так, как все приобретенное нами в послеатлантическое время.



В известном отношении человек атлантического времени был гораздо лучше защищен от того, чтобы испортить себе то или иное в своем развитии, так как его сознание тогда еще не достаточно проснулось: это произошло лишь в послеатлантическое время. Поэтому все, что мы несем в себе как плоды атлантического развития, гораздо точнее соответствует мировому порядку, чем то, что происходит в следующих эпохах, когда мы уже сами вносили беспорядок в самих себя. Конечно, и в атлантическую эпоху ариманические и люциферические сущности оказывали на людей свое влияние. И это влияние все больше и больше вступает в сознание в послеатлантической культуре, — осознание этого является самым существенным в ней. В этом отношении развитие человечества после атлантической катастрофы до следующей великой катастрофы является известным образом и макрокосмическим. Все человечество на протяжении семи послеатлантических эпох развивается как один великий человек. И то самое важное, что должно возникнуть в этих семи культурных эпохах в человеческом сознании, переживает такие же периоды, какие переживает каждый отдельный человек.



Мы различаем возрасты человека (на это указано в «Тайноведении»), считая первые семь лет от рождения и до смены зубов первым периодом его жизни. Мы говорили, что физическое тело человека достигает окончательного развития своих форм при появлении вторых зубов; впоследствии человек, правда, еще растет внутри этих форм, но сами формы, в сущности, уже определились. В первые семь лет совершается построение этих форм. Это время нужно правильно понимать во всех отношениях. Поэтому мы должны закономерно отличать первые зубы, которые человек получает в первые годы жизни, от заменяющих их вторых зубов. Эти два рода зубов сильно отличаются по отношению к закономерности тела: первые зубы — наследуются; они происходят, так сказать, от прежних органов предков как плоды, и только вторые зубы рождаются из нашей собственной физической природы. Это мы должны запомнить. И только принимая во внимание такие подробности, мы можем уяснить себе, что здесь действительно есть различие. Первые зубы мы получаем потому, что наши предки передали их нам в наследство вместе с организацией; вторые зубы мы получаем, благодаря нашему физическому организму. Первый раз зубы наследуются непосредственно; второй раз наследуется физический организм, который со своей стороны производит вторые зубы.



Затем мы должны различать второй период жизни — от смены зубов до половой зрелости, т. е. до 14-го, 15-го года. В этот период происходит развитие эфирного тела. Третий период, продолжающийся до 21-22 лет, представляет собой развитие астрального тела. Затем следует развитие «я», идущее через развитие души ощущающей, затем души рассудочной и души сознательной. Так различаем мы периоды жизни человека. В течение этих периодов, как вы знаете, закономерно протекает собственно только то, что относится к первым периодам жизни. Так должно быть, и это верно для современного человека. Эта закономерность в разделении первых периодов в дальнейшем уже не имеет места: их продолжительность уже нельзя определить с такой же точностью. Говоря о причине этого, нам надо уяснить, что между тремя первыми периодами мирового развития и четырьмя остальными лежит как бы середина этого развития. Мы сейчас находимся в послеатлантическом периоде и несем в себе плоды трех первых эпох и эпохи четвертой; мы живем уже в пятой эпохе и идем навстречу шестой. И мы можем с полным правом найти некое сходство между развитием послеатлантических периодов и развитием отдельного человека, и это сходство говорит о подобии макрокосмического и микрокосмического.



Возьмем, например, то, что особо характеризует первую послеатлантическую эпоху, которую мы обозначаем как древнеиндийскую, потому что у индийского народа послеатлантическое развитие протекало весьма специфично. В эту первую эпоху существовало прежде всего высокое всеобъемлющее, широко разветвленное древнее знание, древняя мудрость. То, чему учили семь святых Риши в Индии, было в принципе тем же, что видели некогда в духовном мире древние ясновидящие и большая часть народа. Это древнее знание существовало в индийскую эпоху как наследие прошлого. В атлантические времена оно приобреталось путем ясновидения. Теперь же это была преимущественно древняя, унаследованная и сохраненная мудрость, возвещавшаяся теми людьми, которые вновь подымались в духовные миры с помощью инициации, — т. е. святыми Риши. В сущности, то, что проникало таким путем в человеческое сознание, являлось унаследованным достоянием; поэтому оно вовсе не имело характера нашего современного знания. И получают совершенно неверное представление, когда важнейшие вещи, которые передавались в первый послеатлантический период святыми Риши, пытаются выразить в таких формах, в каких мы выражаем наше знание в современной науке.



Но это плохо удается: сегодняшние научные формы сами возникли только в послеатлантической культуре. Знание древних Риши было совсем другого рода. Оно было таково, что тот, кто его сообщал, все время чувствовал, как оно действовало, бродило в нем в момент возникновения. И мы должны прежде всего'усвоить нечто характерное, если хотим понять, каким тогда было знание: оно было построено не на памяти, которая при познании тогда еще не играла никакой роли. Я прошу вас обратить на это особенное внимание. Сегодня память играет ведущую роль при сообщении знаний. Когда какой-нибудь университетский профессор или оратор поднимается на кафедру, то он должен заранее позаботиться, чтобы знать то, о чем будет говорить, чтобы вызвать это из памяти. Правда, теперь есть люди, которые говорят, что они этого не делают, но следуют своему гению; но с этим далеко не уедешь.



В наше время сообщение знаний действительно большей частью построено на памяти. Как передавались знания в атлантическую эпоху, лучше всего выразить в следующих словах: знание возникало в голове передающего его, и именно в тот момент, когда он его передавал. Раньше знание не подготовляли таким образом, как делается теперь. Древние Риши подготовляли себя, погружаясь в благоговейное настроение, в благочестивое настроение; и то, что Риши сообщал, он переживал так: «Я должен сперва сделать свою душу благочестивой и наполнить ее благоговейными настроениями». Он подготовлял настроение и чувства, но не то, что должен был сказать. И затем в момент сообщения он как бы читал из невидимого. Слушатели, которые хотели бы что-то записывать, были немыслимы в то время. Это было абсолютно исключено, так как знания, принесенные таким путем, считались бы не имеющими никакой цены.



Только то имело цену, что вынашивалось человеком в собственной душе, а затем воспроизводилось таким же образом, как воспроизводилось им уже раньше в себе самом. И было бы осквернением того, что сообщалось, записывать что-либо из сообщений. Почему? Потому что в духе того времени имели вполне правильное убеждение: то, что стоит на бу¬маге не есть то же самое, что сообщается, и не может быть им. Эта традиция сохранялась долгое время, так как такие вещи сохраняются в чувствах гораздо дольше, чем в понимании. И когда в Средние века к искусству письма добавилось искусство книгопечатания, то это последнее было принято народом сперва как черное колдовство, потому что в душах еще жили старые ощущения: люди чувствовали, что то, что должно жить и передаваться от души к душе, не могло сохраняться в такой грубой форме, — как нечто изображенное на белом листе черной печатной краской, что сперва превращается как бы в нечто мертвое, чтобы потом ожить, может быть, утратив свою назидательность.



Следовательно, именно эту непосредственную пере¬дачу, поток, текущий от души к душе, мы должны воспринимать как нечто характерное для тогдашнего времени. Это была тенденция первых послеатяантических времен, и ее нужно истолковывать правильным образом, если хотят понять, например, древних рапсодов, которые еще в древнегерманскую и в греческую эпохи странствовали по земле и распевали свои длинные, длинные произведения. Если бы вы для этого пользовались вашей памятью, то не смогли бы делать подобного. То было свойством их душ, душевной силой, лежащей в их основе, и силой необычайно живой. Когда сегодня кто-нибудь произносит стихотворение, то он его заучивает заранее. Эти же люди переживали то, что они воспевали, и здесь действовал некий вид человеческого творчества. Все это поддерживалось еще тем, что на первый план выступали преимущественно душевные элементы в совсем ином объеме, чем это бывает теперь. В наше время — и с известным правом — подавляется все душевное. Если сегодня что-то декламируется, то дело идет о смысле, и в процессе речи вырабатывается смысл слов.



Но этого не было даже и тогда, когда средневековый певец пел песнь о Нибелунгах. Он обладал еще чувством внутреннего ритма; он даже топал ногой, отмечая такт ритмического повышения и понижения. Но это только отзвуки того, что жило в старые времена. И все же вы создали бы себе неправильное представление о древних Риши и их учениках, если бы думали, что они без записей недостаточ¬но верно передавали древнее атлантическое знание. Для следующих эпох характерным является то, что древне-атлантическое знание перестало действовать. До заката древнего индийского культурного периода знание, полученное человечеством как наследие, продолжало расти: тогда еще был налицо рост знания. Но это окончилось с концом первого послеатлантического периодами после индийского периода уже нельзя было извлечь ничего нового из человеческой природы, чего не существовало бы уже раньше. Следовательно, увеличе¬ние знания было возможно только в первый период, а затем это прекратилось.



И в древнеперсидский период стало уже возможным у тех, кто находился под влиянием заратустрианства, по отношению к внешней науке то, что можно сравнить только со вторым периодом жизни человека и что лучше всего можно понять с помощью такого сравнения. Древнеиндийский период лучше всего сравнить с первым периодом жизни человека — временем от рождения и до седьмого года, когда вырабатываются все формы, тогда как все последующее является только ростом внутри установившихся форм. Так обстояло дело с духовностью в первый послеатлантический период. И то, что за этим последовало в древнеперсидскую эпоху, можно сравнить с неким видом обучения. Как человек в своем втором жизненном периоде проходит школьное обучение, так и древнеперсидскую эпоху можно сравнить с периодом обуче¬ния. Нужно только уяснить себе, кто были ученики, а кто учителя. Тут я хотел бы сказать следующее.



Разве вы уже не обратили внимания на то, что Заратустра, водитель второго послеатлантического культурного периода, видится нам совсем иначе, чем, например, индийские Риши? В то время как Риши являются личностями, посвященными в древнюю священную мудрость, в которых изливается древнее атлантическое знание, Заратустра выступает как первая личность, пронизанная послеатлантическим знанием. Следовательно, наступает нечто новое. Заратустра — это фактически первая послеатлантическая личность, первая историческая личность, посвященная в мистерии — в знание, которое было подготовлено так, чтобы быть понятым прежде всего разумом и рассудком послеатлантического человечества. И в первых школах Заратустры вначале достигалось возвышенное сверх¬чувственное знание, но оно впервые выступало в этих школах в человеческих понятиях, которые тогда только начинали формироваться.



В то время как древнее знание Риши не может быть передано в формах нашей современной науки, знание Заратустры уже удобнее передавать таким образом. Это, правда, вполне сверхчувственное знание, которое сообщает нам о вещах сверхчувственного мира, но оно облечено в понятия, в целом подобные понятиям и идеям послеатлантического времени. И у его последователей возникает теперь то, что можно назвать системой понятий человечества. Это значит: берется древнее, святое сокровище мудрости, которое развивается до конца индийской эпохи и передается от поколения к поколению; ничего нового больше к нему не добавляется, но теперь это старое перерабатывается. И задачу мистерий второго послеатлантического культурного периода мы можем себе представить на следующем примере. Предположим, что сегодня вышла какая-нибудь оккультная книга. И конечно, каждая оккультная книга, которая действительно основывается на исследованиях высших миров, вполне может быть облечена в логические рассуждения.



Но тогда, например, мое «Тайноведение» должно было бы стать произведением в пятидесяти томах, и каждый том был бы равен одному моему тому. Таким образом можно было бы выделить все отделы и облечь их в логические формы. И все это вполне возможно. Но можно поступить иным образом: можно оставить читателю кое-что в первоначальном виде и дать ему задуматься над этим. Теперь надо уже поступать именно так, иначе вообще невозможно продвигаться вперед в занятиях оккультизмом. Сегодня, в пятом послеатлантической периоде, человек уже имеет возможность подойти к оккультному знанию с теми рассудочными понятиями, которые он выработал, и перерабатывать это знание. Но в эпоху Заратустры нужно было сперва найти понятия для этих фактов, а эти понятия вырабатывались только постепенно.



Такие науки, которые имеются теперь, тогда не существовали. Имелся как бы остаток от древнего знания Риши, и выступало нечто такое, что должно было облечься в человеческие понятия. Но сами эти человеческие понятия надо было сперва найти, чтобы в них перелить сверхчувственное содержание. И этот оттенок — облечение сверхчувственного в человеческие понятия — еще только зарождается. Поэтому можно сказать: Риши говорили еще таким образом, каким только и можно было передавать сверхчувственное знание — они говорили на языке различных образов, картин, — на имагинативном языке. Они как бы изливали свое знание из души в душу в ярких образах, непрерывно возникавших тогда, когда они сообщали свое знание. И тогда не было речи ь причине и следствии, равно как и о других понятиях, имеющихся теперь у нас, о какой-либо логике и т. п. Все это пришло уже позже.



И в отношении сверхчувственного знания именно с этого начали во второй послеатлантический культурный период. Тогда впервые почувствовали как бы сопротивление материального бытия; почувствовали необходимость выразить сверхчувственно так, чтобы оно приняло формы, в каких человек мыслит на физическом плане. Это и было, в сущности, задачей древнеперсидской культурной эпохи. Затем пришел третий послеатлантический период: египетско-халдейская культура. Теперь люди уже обладали сверхчувственными понятиями. Но для современного человека это опять представляет трудности. Только представим себе: еще нет физической науки, есть лишь понятия о сверхчувственном, полученные также сверхчувственным путем. Люди знали, что происходило в сверхчувственных мирах, и умели выразить это в мыслительных формах физического плана. Теперь же, в третьем культурном периоде, начали применять то, что получили из сверхчувственного мира, на самом физическом плане. И это снова можно сравнить с третьим периодом жизни человека.



Если человек во втором периоде жизни учится применять все то, чему он научился в первом, но еще свободно не владеет этим, то в третьем периоде жизни большинство людей должны уже применять это на физическом плане. Ученики Заратустры были учениками небесного знания во втором культурном пе¬риоде. В третьем периоде культуры люди начали применять на физическом плане то, что они получили сверхчувственно. Чтобы лучше представить себе это, приведем такой пример: люди научились из созерцания сверхчувственного познавать, что сверхчувственное можно представить в образе треугольника, треугольник стал образом сверхчувственного, и стало возможным воспринимать сверхчувственную человеческую природу, которая вливается в физическую, как некую троичность. Также постигали и другие понятия и начали соотносить физические вещи со сверхчувственным. Например, геометрию вначале преподавали как систему символических понятий. Итак, появились математические понятия и началось их применение: египтяне применяли к измерению земли при ее обработке, халдеи — к ходу созвездий, что положило начало астрологии и астрономии. И то, что считалось раньше чем-то сверхчувственным, применялось теперь к тому, что видели физически-чувственным образом.



См. также:
- Рудольф Штайнер. Экскурсы в Область Евангелия От Марка. 1-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Экскурсы в Область Евангелия От Марка. 1-я лекция, часть 2
- Рудольф Штайнер. Экскурсы в Область Евангелия От Марка. 2-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Экскурсы в Область Евангелия От Марка. 2-я лекция, часть 2

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

Tags: Штайнер, эзотерика
Subscribe

Posts from This Journal “Штайнер” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment