Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Дмитрий Бобышев. "Покой и воля". К 100-летию со дня рождения Александра Блока

Дмитрий Васильевич Бобышев (род. 1936) — русский поэт и переводчик, литературовед. Писал стихи с середины 1950-х, публиковался в самиздате (в том числе в журнале Александра Гинзбурга «Синтаксис»). В начале 1960-х годов вместе с Иосифом Бродским, Анатолием Найманом, Евгением Рейном Бобышев входил в ближайший круг Анны Ахматовой. В 1979 году в Париже вышла первая книга стихов Бобышева — «Зияния». В том же году выехал в США, где живёт и сейчас. Ниже размещена заметка Дмитрия Бобышева к столетию со дня рождения поэта Александра Блока. Текст приводится по изданию: "Континент", 1981. №27.



ПОКОЙ И ВОЛЯ

«На свете счастья нет, а есть покой и воля» — написал Пушкин в 1834 году и обозначил, таким образом, одну из столбовых тем русской культуры — тему о ценностях, о положительном наполнении человеческого существования. Заметим, что тема эта взята чисто экзистенциально, намеренно на уровне человеческого, только человеческого, душевного, но не духовного. Ведь Пушкин, называя триаду счастья, покоя и воли, упускает другую триаду ценностей, даваемых Христианством: Веру, Надежду и Любовь, как бы относя ее к иному, надчеловеческому, божественному бытию. Именно в таком виде, именно исходя из пушкинских обозначений, эта тема стала жить в русской литературе, развиваясь и видоизменяясь в творчестве лучших русских поэтов в течение полутора столетий после Пушкина.

Но еще в пушкинском триединстве «счастья — покоя — воли» заведомо отсутствует первый же член — счастье. «На свете счастья нет» — и потому особенно существенны оставшиеся ценности: покой и воля. Гармония утрачена вместе с Золотым веком человечества, но ее можно заменить или заново составить из основных элементов. Однако и они даются предположительно, мечтательно. «Давно, усталый раб, замыслил я побег в обитель дальную трудов и чистых нег». Какой же «покой», если — «усталый»? Какая же «воля», если — «раб»? После Пушкина вышедший «один на дорогу» Лермонтов пишет, по существу, о том же, но иначе. Он уже и не упоминает о счастье. «Что же мне так больно и так трудно?» — это уже не просто отсутствие счастья, это — мучительное томление, антиценность, противоположная счастью. «Я ищу свободы и покоя», — пишет далее Лермонтов почти буквально пушкинскими словами, но поясняет их совершенно по-своему: «Я хочу забыться и заснуть».

Если у Пушкина — покой деятельный, связанный со свободой от суеты и шелухи мирской, а следовательно, творческий покой, то у Лермонтова это скорее упокоение, сон, сквозь который лишь едва доносятся свежие и вечные звуки листвы и музыки. Это — свобода и покой человека смертельно уставшего, измученного, отчаявшегося даже в творчестве... На фоне столь авторитетных разработок этой темы особенно смело, поразительно смело прозвучало в 1908 году восклицание Блока:

И вечный бой! Покой нам только снится...

И снова, через несколько строк того же стихотворного цикла «На поле Куликовом», мы читаем:

Покоя нет!

— уже убеждаясь, что мы верно угадали здесь пушкинскую тему. Но как видоизменилась эта тема! Прежде всего, она оказалась включенной в совершенно иной контекст — в контекст Куликовской битвы, принадлежащей, по убеждению Блока, «к символическим событиям русской истории». Он писал: «Таким событиям суждено возвращение. Разгадка их еще впереди». Весь этот цикл стихотворений построен на прямых антитезах, столь характерных для последних приготовлений к битве. Там — «татарва», «поганая орда», развязанные «дикие страсти»... Здесь — «Святая Русь», светлое воинство. Между ними — лишь узкая полоска туманной речки Непрядвы. Там — нарастающий гул во тьме, «орлий клёкот», «трубные крики», «рокоты», здесь — «широкий и тихий пожар», «тоска безбрежная», «светлые мысли», светлый нерукотворный лик «Ее» на щите... Между мраком и светом, между шумом и тишиною — только Непрядва.

Это — ночь перед решающим сражением, которое положило конец трехвековому татарскому игу. Но почему же тогда этот бой «вечен»? Почему этому событию суждено возвращение? Почему нет во всем блоковском цикле предчувствия победы? Да и канун ли исторически конкретной Куликовской битвы описывает Блок? Ведь его описание соответствует не столько летописным фактам, сколько тезисам Пушкина и Владимира Соловьева на более общую тему. России суждено в веках противостоять Востоку, заслоняя собой Запад от предопределенной восточной экспансии (пушкинская часть тезиса). Этот путь России для Блока «до боли ясен».

Можно выиграть Куликовскую битву в истории, но выстоять ее в вечности Россия не сможет... Не сумеет победить потому, что в ней самой засела накрепко ненавистная «китайщина» (по Владимиру Соловьеву). Или — «татарщина» по Блоку. Он поясняет эту мысль в следующих строках:

Наш путь — стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.


Здесь мы наталкиваемся на последнюю часть пушкинской триады — на понятие «воли», которому Блок дает совершенно необычайную трактовку. Это — не та творческая индивидуальная свобода, о которой мечтал Пушкин, это — коллективная воля, причем не «наша», а «татарская, древняя»! Таинственно выглядит и направление этого «нашего пути» — его вектор метит не вперед на «татарву», а назад, от нее, поскольку он — стрелой, пущенной по воле «татарвы», «пронзил нам грудь» и, следовательно, направлен не на Восток, а на Запад! Это придает всему блоковскому циклу совершенно особый смысл, и в нем даже проступает какая-то возможность сотрудничества между сражающимися — между светлым покоем одного стана и разнузданной волей другого.

В статье «Народ и интеллигенция», написанной в том же году, что и цикл «На поле Куликовом», Блок так и утверждает: «Есть между двумя станами... некая черта, на которой сходятся и сговариваются те и другие». Правда, он тут же уточняет: «Такой соединительной черты не было между русскими и татарами, между станами, явно враждебными; но как тонка эта нынешняя черта — между станами враждебными тайно!» В этой же статье Блок совершенно определенно ассоциирует народные волнения 1905-08 гг. с расстановкой сил на Куликовом поле. Он пишет: «Среди сотен тысяч происходит торопливое брожение... Над городами стоит гул, в котором не разобраться и опытному слуху; такой гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой, как говорит сказание».

Таким образом, на антитезы стихотворного цикла «Русь — татары» Блок резко накладывает антитезы статьи, как бы вынуждая нас самих определить, в каком же стане — народ, и в каком — интеллигенция, он же дает туманно-двойственный ответ. Прежде всего, потому, что у него нет монолитно-единых понятий: «народ» или «интеллигенция» — каждое из них по крайней мере двоится. «Интеллигенция» в той же статье у него делится на ту кружково-упадническую, либо нигилистически-беспочвенную часть, которая высмеивала и травила Ломоносова-Гоголя-Достоевского-Менделеева, — и, соответственно, на положительно-деятельную ее часть, этими именами определяемую. Добавим к ним и самого Блока. Он так и называет себя: «Я — интеллигент, литератор, и оружие мое — слово». Интеллигент, но и рыцарь, вооруженный словом. И не только сам он «величал... себя паладином», молва ведь также величала его «рыцарем Прекрасной Дамы». Образ Вечной женственности появляется и на щите русского воина в 3-м стихотворении цикла.

Это — отчасти и Богородица, конечно, — что более чем уместно на щите православного воина, — но она не названа Богородицей, а лишь с большой буквы «Ты» и «Твой лик нерукотворный», что создает очень характерное для Блока соскальзывание одного понятия в другое: Богородица — София — Образ Вечной женственности — образ конкретно женственный... (В том же цикле и «...Русь моя! Жена моя!») Итак, в этом русском воине хотя и аллегорически, но угадывается рыцарствующий интеллигент Блок.

Так кто же враг интеллигента-воина Блока, а также «русского воинства» и «Святой Руси»? Кто эта «татарва», противоборствующая им? По логике стихов выходит, что это все же «народ», а по логике статьи — напротив, скорей «интеллигенция», во всяком случае какая-то ее часть. Причем возможность толковать этого воина как перебежчика из враждебного стана начисто отсутствует: образ на щите слишком неподходящий для «предателя», да и нет темы «предательства» в этом цикле, а есть лишь безбрежная тоска и предчувствие поражения. Нет, само слово «орда» никак не подходит для обозначения людей просвещения и культуры! Статья «Народ и интеллигенция» и ранее прочитанный Блоком доклад на ту же тему вызвали в свое время такую уйму возражений, что он вынужден был выступить с новым докладом и, соответственно, с новой статьей, где отчасти уточнил свои прежние определения.

Противоборствующие силы он оставил непримиримыми, но во вражеских станах оказались уже более обширные понятия, внесенные им в заглавие статьи: «Стихия и Культура». Современную ему российскую ситуацию Блок сравнивает с не менее грозным, чем Куликовская битва, явлением: извержением Этны. Впрочем, говорит он о том же: опять о народе и интеллигенции. Об «интеллигенции» он вновь пишет двойственно: «Цвет интеллигенции, цвет культуры пребывает в вечном аполлиническом сне, или — в муравьином сне. Это — бесконечное и упорное строительство...» То есть, хотя и беспокойный, но всё же сон! «Покой нам только снится!» — как в русском стане на поле Куликовом. О практически-деятельной части интеллигенции, вздыбившейся «местью на землю, на стихию, все еще не покрытую достаточно черствой корой», он пишет: «Люди культуры, сторонники прогресса, отборные интеллигенты — с пеной у рта строят машины, двигают вперед науку, в тайной злобе, стараясь забыть и не слушать гул стихий земных и подземных, пробуждающийся то там, то здесь».

Опять вспоминается тот гул, который стоял над татарским станом. А ведь это — явно «гул стихий» народных, а не интеллигентских! Но и народная стихия не однозначна у Блока. Он резко делит ее надвое:

«Эти — ’пеньем сладкозвучным
сердца
привлекают’.
Они поют:
Ты любовь, ты любовь,
Ты любовь святая,
От начала ты гонима,
Кровь политая».

«Те поют другие песни:
У нас ножики литые,
Гири кованые,
Мы ребята холостые,
Практикованные...
Пусть нас жарят и калят,
Размазуриков-ребят —
Мы начальству не уважим,
Лучше сядем в каземат...»

В тех «других» поразительно отчетливо узнаются будущие «Двенадцать», «палящие пулей» и в Святую Русь, и в интеллигенцию, и в духовенство, да и в самого «Христа», идущего перед ними. Но это — в будущем. А пока — не пулей они разят, а «стрелой татарской древней воли»! Здесь можно было бы сказать, что Блок помещает в один из враждебных лагерей культурно-созидательные силы нации, а в другой — ее стихийно-разрушительные силы... Но это не совсем точно. Конфронтация, несомненно, существует, но распределение сил, по Блоку, сложней и, одновременно, проще, а потому и трагичней: «Ясно до ужаса, что те, кто поет про «литые ножики», и те, кто поет про «святую любовь», — не предадут друг друга, потому что — стихия с ними, они — дети одной грозы». Его душа занимается страхом и об интеллигенции, которая, несмотря на свой внутренний антагонизм, заключена в круговую поруку «людей культуры». Иначе говоря, счастье невозможно не только потому, что нет покоя и нет воли (по крайней мере, своей), а потому, что потенциалы Покоя и Воли взаимно ополчились друг на друга.

В этой борьбе есть четыре враждующие силы. А стана все-таки два. И линия раздела проходит как по вертикали, так и по горизонтали: Народ и Интеллигенция, Стихия и Культура. Если прочертить эти линии, получится крест. Видел ли этот крест Блок — мы не знаем (Свобода, свобода, эх, эх., без креста), но он, несомненно, видел приближающуюся национальную (а может быть, и мировую?) катастрофу и писал о ней как о трагедии внутреннего разлада между Покоем и Волей, единственными началами, которые могли бы сотрудничеством своим заменить утерянную гармоническую полноту жизни, то есть Счастье. Итак, вражеская орда, «татарва» — это, несомненно, народные разрушительно-вулканические силы нации, исполняющие чуждую им «татарскую» Волю и шумно готовящиеся к решительной схватке со своим извечным врагом. А враг этот — интеллигентные, культурно-строительные силы, силы созидания и творческого Покоя, ибо у них — «святое знамя» высших, духовных ценностей, «светлый стяг». В отличие от исторической Куликовской битвы, в блоковской Куликовской битве эти ценности должны погибнуть:

Светлый стяг над нашими полками
Не взыграет больше никогда.


Погибнут и носители этих ценностей:

Я не первый воин, не последний,
Долго будет родина больна.


Но путь русской интеллигенции, как его видел Блок, хотя и убийствен, лежит заодно с путем народной орды; в соответствии с «татарской древней волей» он направлен на Запад и, возможно, против Запада. Г. Федотов (под псевдонимом Е. Богданов) в статье об этом цикле Блока, опубликованной в «Современных Записках» (Париж, 1927), заметил, что «На поле Куликовом» — это ключ к «Скифам». И в самом деле, не ту ли «татарскую древнюю волю» выражает уже побежденный ордою Блок, обращаясь к Западу:

Мильоны вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
Для вас — века, для нас — единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!
... ... ... ...
Вот — срок настал. Крылами бьет беда.
И каждый день обиды множит,
И день придет — не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
... ... ... ...
Но сами мы — отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.
Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церкви гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!


А от пушкинской триады здесь не осталось, конечно, и следа... И все же Блок не может полностью расстаться с последней ценностью — свободой. Да, коллективная воля у «нас» чужая, но есть еще индивидуальная, вынужденно тайная и таинственная свобода. Блок вновь обращается к Пушкину. В речи «О назначении поэта» (февр. 1921) он произносит ту же пушкинскую строку:

«На свете счастья нет, а есть покой и воля»

— и подчеркивает далее: «Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю, — тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл. ...Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять таинственное назначение». И в последнем, предсмертном своем стихотворении Блок обращается:

Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
Помоги в немой борьбе!


Эта немая борьба продолжается в России и посейчас. Сменились поколения поэтов, но коренные, вечные темы живут в поэзии, они разрабатываются нашими современниками. Ценностные ориентиры остаются прежними, хотя сами ценности, возможно, и изменились: они стали одновременно и скупей, и еще насущней. Вот пример из Натальи Горбаневской:

Есть музыка, а больше ни черта.
Ни счастья, ни покоя и ни воли.
В сплошном окаменелом море боли
Лишь музыка — спасенье, чур-чура.
Да, чур-чура на час, на полтора...


Это — та же пушкинская тема, из которой жизнь повымела все пушкинские ценности, кроме ориентира на них. И все же кое-что осталось. Блоковская музыка! Так помогают сейчас в «немой борьбе» и Александр Пушкин, и Александр Блок.

Нью-Йорк, июнь 1980

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

Tags: Александр Блок, Бобышев, интеллигенция, поэзия
Subscribe

Posts from This Journal “Александр Блок” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment