Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Размышления о состоянии и перспективах российских классических университетов

Аврус А.И., Жуковская Т.Н. Размышления о состоянии и перспективах российских классических университетов // "Историческая экспертиза".

Существует два противоположных мнения относительно оценки состояния и перспектив современных университетов, причем распространены они как в России, так и в мире. Первое мнение, своеобразная apologia universitatis, исходящее в первую очередь от самих университетских интеллектуалов и бытующее в широкой околоуниверситетской среде. Его сторонники утверждают, что университеты в современном мире остаются важной общественной и государственной институцией, одновременно являясь сообществами, формирующим облик наций, а потому связь экономического, политического и социального процветания с состоянием университетов в той или иной стране – непосредственная.



Второе мнение прямо противоположно первому. Те, кто придерживаются его, считают, что университеты "никогда прежде в человеческой истории не были столь многочисленны и столь значимы, но никогда прежде они так не страдали от недостатка доверия и утраты идентичности"[2], то есть деформации прежнего классического облика и прежнего назначения. Университеты получают больше общественных денег, чем когда-либо прежде, однако их репутация в обществе крайне неустойчива. Сегодня количество студентов по всему миру в несколько раз больше, чем это было поколение назад, тем не менее в обществе и в бизнесе нарастает скептицизм в отношении преимуществ (как интеллектуальных, так и материальных), которые дает университетское образование.

Авторы настоящей статьи принадлежат к разным поколениям университетских преподавателей, но всю свою жизнь были тесно связаны с российскими классическими университетами: Саратовским, Петрозаводским, Марийским, Санкт-Петербургским. Пройдя все ступени вузовской иерархии: студент - аспирант - ассистент - доцент - профессор, мы имеем основания сравнивать нынешнюю ситуацию с тем что собой представляло университетское образование 20-40-60 лет назад, причем в различных по статусу и местоположению университетах страны. Благодаря Интернету и возможности общения на специальных конференциях и форумах наш личный опыт и наблюдения дополняются информацией, полученной от коллег из других российских университетов, а также от представителей университетских сообществ разных стран. Кроме того, мы уже более 20 лет занимаемся изучением истории российских университетов и университетских традиций. Наши наработки в этой области отражены в книгах и статьях[3], используются в преподавании, чтении студентам авторских курсов по истории университетов[4], публичных выступлениях. Разумеется, будучи историками, лучше всего мы представляем облик исторических факультетов классических университетов, как бы они сейчас не именовались. Нам не безразлично то, что происходит в последние два десятилетия с отечественными классическими университетами и, в частности, с университетским историческим образованием, что и стало поводом к написанию этой статьи.

Главная проблема университетов, которая фиксируется во всем мире, особенно в "молодых" или "корпоративных" университетах, но в России приобретает особенно уродливые формы, состоит в том, что "набирает обороты процесс отчуждения профессоров и преподавателей от управления университетом", менеджериализация университета[5]. Менеджеры, стоящие во главе университета, исторически не связанные с корпорацией и факультетами, приходят на смену выборным ученым советам университетов и факультетов с широкими полномочиями. Выборные деканы, представлявшие свои факультеты, замещаются назначаемыми директорами институтов, в которые для усиления вертикальной подчиненности трансформируются факультеты. Выборные ректоры, которые хотя бы формально соответствовали старой университетской традиции быть "первыми среди равных", представлять "ученое сословие" во власти и отстаивать его интересы, - сменяются ректорами, назначенными Президентом (как в СПбГУ и МГУ), пришедшими из бизнеса или партийно-административной вертикали, как в ряде других университетов.

Общемировая ситуация девальвации университетских ценностей усугубляется в России отсутствием последовательной и продуманной программы действий у руководства Высшей школой и образованием, недостатком финансирования, коррумпированностью высших эшелонов управления, деградацией гражданского общества и профессионального университетского сообщества, которое оказалось неспособно отстоять даже свои прежние права и оппонировать управленцам. Это происходит на фоне свертывания публичной сферы и возможности открытых общественных дискуссий о путях реформ высшего образования.

Новый менеджмент создает чисто бюрократические формы университетского управления. Цел реформы, продиктованная Министерством образования и науки, - повысить "эффективность" университетов, которая выводится из количественных показателей научной и образовательной активности. Такой стиль управления ломает прежние представления об академической свободе и идентичности, академическом профессионализме, дезавуирует корпоративные традиции и профессиональную этику университетских ученых и преподавателей. При этом менеджеры сочиняют пафосные документы вроде "Кодекса универсанта СПбГУ" (который, в частности, содержит требование "чтить учителей, уважать коллег и учеников, ... способствовать созданию обстановки взаимопонимания и сотрудничества" и еще несколько столь же пустых благопожеланий[6]), и одновременно вносят бесконечные поправки в университетский устав, в общем, обращаются с традицией так, как им удобно.

Болезненное состояние отчуждения самих универсантов от управления университетом нарастает с каждым годом. Превращение университетов в закрытую бюрократическую структуру дополнено их пространственной изоляцией вследствие введения повсеместно сурового пропускного режима. Службы охраны препятствуют свободному проходу заинтересованных людей и не работающих в университете ученых на конференции, открытые лекции, торжественные мероприятия. Согласования пропускного режима и режима информатизации (оповещения о мероприятиях) становятся отдельным направлением администрирования, источником новых должностей и зарплат. Причем эта деятельность по обеспечению безопасности и контролю за университетскими репрезентациями не облегчает, а осложняет научные и общественные коммуникации университета. Ни в одном европейском университете свободный проход на его территорию не ограничивается со времен Средневековья, за исключением отдельных музеефицированных пространств. А чего стоит создание личной охраны ректоров университетов!

Поспешные и противоречивые реформы "сверху", результаты которых еще предстоит объективно оценить, коснулись всех сторон университетской жизни и имеют следствием поглощение самоуправляющейся прежде профессорской корпорации разросшейся бюрократией, не связанной с наукой и преподаванием. Однако за годы реформ - время министерств А.А. Фурсенко (2004-2012) и Д.В. Ливанова (2012-2016) - не произошло ожидаемого роста экономической и научной "эффективности" университетов, даже в формальных наукометрических показателях, хотя подлинное развитие к этим показателям свести невозможно. В мировых рейтингах наши университеты (за исключением МГУ) занимают позиции в пятой-седьмой сотне. Российский сегмент в мировом потоке научных публикаций продолжает сужаться. Причем университетские ученые, с точки зрения наукометрии, по-прежнему существенно проигрывают ученым, представляющим РАН, хотя многие университетские центры в последние годы получали мощные финансовые вливания, а РАН - нет.

Работающие преподаватели университетов встревожены больше всего тем, что далеко зашедшая перестройка управления университетом, коснувшаяся всех форм и направлений деятельности (на примере СПбГУ - флагмана этого процесса) грозит потерей управляемости и в то же время профессиональной и этической деградацией сообщества "учащих и учащихся". Недостаток финансирования и одновременное усиление идеологического и дисциплинарного контроля за преподавателями имеют следствием увольнения, часто незаконные и оспариваемые в суде[7].

При этом все понимают, что приказами и распоряжениями, запретами и наказаниями нельзя заставить людей работать творчески, если они морально и материально демотивированы, если от них перестало что-либо зависеть в ключевых вопросах, которые делали университет университетом, или, если отталкиваться от исходного значения латинского universitas, - сообществом учащих и учащихся, корпорацией. Это вопросы выбора руководителей всех подразделений, начиная с ректора, вопросы кадровой ротации, разработки программ обучения, организации процедур самопополнения корпорации, вопросы комплектования аудиторий подходящим составом абитуриентов через процедуру собственных экзаменов, а не сдачи ЕГЭ, вопросы распределения учебной нагрузки и т.д. Ныне даже проблема составления расписания занятий выведена из компетенции тех кто учит, и передана в руки многоуровневому и обезличенному административному механизму, что порождает дикую ситуацию, когда студенты и преподаватели, приходя в университет, ... не находят друг друга в указанных аудиториях. Из-за бюрократических проволочек элективные курсы, призванные обеспечить студенту "свободу выбора", открываются через две недели после официального начала семестра, после того как службы закончат оформление записавшихся на них студентов согласно письменным заявлениям, все подсчитают и согласуют.

Преддипломная практика в прежнем виде аннулирована, сроки представления дипломных работ, учитывая оформление их и сопроводительных экспертных заключений в системе Blackboard приближены более чем на месяц. Качество таких "дипломов" заранее ограничено установленным максимумом объема текста по каждой специальности (по истории - не более 40 страниц!). Это превратило диплом бакалавра по истории содержательно - в "курсовик" очень среднего второкурсника, при огромных бессмысленных трудозатратах на согласование темы (за год до защиты), представления текста, организации экспертизы и процедуры защиты. Не нужно добавлять, что все эти стадии индивидуальной научной работы студента развернуты в сторону контролирующего администратора, а не в сторону науки. Зато это умножило и украсило отчетность, стремящуюся стать главным результатом академических усилий студентов, их руководителей, экспертов. О невероятных объемах этой «отчетности», уродливом языке коммуникации, который она задает, особом дискурсе, в который административный аппарат университета насильственно вовлекает его ученых и преподавателей, уже сейчас можно думать только с ужасом, предвидя муки будущих историков-архивистов, которые возьмутся писать историю какого-нибудь российского университета через 100 лет...

Определение желаемых (для эфемерного "работодателя"?) компетенций выпускников, регламентация объема, качества, сроков представления дипломных работ, самой процедуры проведения госэкзаменов и защит, содержания учебного плана в его основной и вариативной части, - все эти вопросы уже несколько лет решаются не профессиональным сообществом (факультетом) а чиновниками многочисленных административных служб в процессе многоуровневых согласований. В результате реальные границы свободного выбора студентами специализации и дополнительных программ (что было условием обучения в университете даже в советские годы) не раздвинулись, а сузились. Менеджеры образования (непрофессионалы) навязывают методическим комиссиям с участием профессоров-предметников (профессионалам) требования к учебному плану по направлениям подготовки и отдельным специальностям, причем эти требования почти ежегодно меняются вслед за ФГОС, как и требования к оформлению РПУД[8]. Сами РПУД становятся шедевром обезличенного планирования учебной деятельности, поскольку при наличии РПУД предмет может читать кто угодно. Личная форма трансляции знаний и обучения приемам научной деятельности, на которой 200 лет зиждилось российское университетское преподавание, таким образом, рассыпается на наших глазах вместе с остатками представлений о необходимости "свободы преподавания" как условия поддержания его качества и конкурентного уровня. Бюрократия не допускает деятельности, которую невозможно контролировать, обсчитывать и за которую нельзя отчитаться по заранее составленному шаблону.

Обезличенность руководства учебным процессом доходит до того, что нередко группы первокурсников распределяются по кафедрам ... по алфавиту. Студенты, чьи фамилии стоят в начале алфавита, отправляются, к примеру, на кафедру истории России до XX в., а тех, чьи фамилии, условно, начинаются с буквы "С", прикрепляют к кафедрам новистики, славяноведения и пр. Теоретически студенты через год могут "открепиться" и перейти на другую кафедру, к другому научному руководителю. Но для молодого человека 18-19 лет, потерявшего один год из 4-х на "нелюбимой" отрасли истории и поэтому сильно отставшего (это видно преподавателю, ведущему семинары в разных группах) от тех, кто "попал" на нужную программу обучения и учится с энтузиазмом, наступает кризис выбора. Хаотичное движение между обязательными и элективными курсами, недостаток времени на работу с руководителем по индивидуальной научной теме, быстро отбивают у студента интерес к учебе, к углубленным творческим занятиям, съедают его время. Такой студент никогда не станет магистрантом, ему лишь бы до диплома бакалавра дотянуть. Поступающие же на магистерскую программу по истории оказываются на 3/4 людьми пришлыми (юристами, экономистами, социологами), не прошедшими даже программу бакалавриата по истории, их еще труднее обучить азам профессии чем вчерашних школьников. Да они и сами это понимают. Такая магистратура аналогична второму образованию, которое взрослый человек получает "для себя", но ужатому и фрагментированному.

При этом в отчетах предстает цветущее разнообразие: по 300 читаемых на факультете курсов на 400 студентов. Программы ежегодно обновляются вслед за меняющимися требованиями к отчетности. Каждые два года, между конкурсами на должность, доказывая свою профпригодность, профессора заявляют по 5-8 новых курсов - просто потому, что старые вычеркиваются из расписания новым составом учебно-методической комиссии, следующей новому стандарту. Почти всем понятно, что это броуновское движение, эта "презентация роста" адресуется, в основном, университетской администрации и Рособрнадзору, а не учащимся, и является красочной имитацией деятельности? Только в аудитории, где преподаватель остается один на один со студентами, происходит та настоящая работа по обучению профессии, целям и методам которой, как клятве Гиппократа для медиков, еще следуют те, кому просто стыдно работать плохо. Иных способов получения "эффективного" образования и одновременного обучения науке, кроме создания обстановки свободы учить и учиться, не выдумали со времен Александра Гумбольдта.

Островки академической свободы удерживались вокруг отдельных центров, кафедр, научных школ даже в глухие советские годы благодаря преемственности университетской культуры, самовоспроизводству университетской среды с присущим ей демократизмом взаимоотношений. Но сейчас академическая свобода кажется окончательно побежденной внеакадемической бюрократией. Следствием этого является демотивация учащих и учащихся, падение авторитета профессии и университетского диплома, снижение знаний студентов и критериев их оценивания. Все это происходит независимо от объема средств, избирательно вливаемых в университеты (включенные, к примеру, в программу 5-100) или от наличия административной карт-бланш, выданной руководителям ведущих вузов. Много сил оттянуто на создание имитационного продукта, прохождение конкурсов, выполнение условий "эффективных" контрактов, повышение "рейтинговых показателей" по публикациям и цитируемости. Не меньше сил уходит на естественное сопротивление живого организма, каким является профессиональная корпорация преподавателей в рамках любого факультета и кафедры, - обессмысливающему труд и творчество бюрократическому давлению. Но число менеджеров на одного работающего профессионала в университетах неуклонно увеличивается, образуя "третью корпорацию", третье сословие, рядом с "сословиями" "учащих" и "учащихся" - корпорацию управленцев с собственными стратегиями, интересами и даже с собственным языком коммуникации, который не всегда можно понять и однозначно истолковать в ежедневно рассылаемых ею приказах и распоряжениях.

Эта структура развивается согласно 1-му закону Паркинсона, воспроизводя, умножая себя, занимая себя работой. Каждый ее элемент оправдывает собственное существование нарастающим бумаготворчеством, вовлекая в него все живое... Неудивительно, что после короткого роста в 2012-2014 гг. показателей публикационной активности университетской профессуры (за счет чисто технических резервов существующих баз данных), академической мобильности учащихся и уровня адаптации выпускников университетов на рынке труда, эти показатели снова пошли вниз. Моральные ресурсы профессорской корпорации близки к исчерпанию, аудитории неизбежно пустеют. Сильнее всего заметна деградация на гуманитарных факультетах классических университетов, которые стали париями для управленцев. Ведь индекс Хирша историка-русиста при всех ухищрениях, известных мастерам приписок, никогда не дотянется до показателей физика-теоретика или химика-технолога, который всю свою научную карьеру публиковался в международных журналах с высоким рейтингом.

Что делать? Может быть, отступить назад, хотя бы на несколько лет, прошедших со времени принятия Федерального Закона об образовании в декабре 2012 г., и взглянуть на мировой и отечественный опыт университетского строительства более внимательно, чем это сделали идеологи новейших реформ?

То, что творится с классическими университетами в последние 1,5 десятилетия, в какой-то степени напоминает ситуацию конца 1920-х – начала 1930-х гг., когда предпринималась попытка их полной ликвидации. Тогда Ленинградский университет лишился юридического и гуманитарных факультетов, выделенных в ЛИФЛИ. Вместо естественнонаучных факультетов были созданы институты. Число студентов, несмотря на открытие новых факультетов и кафедр, во второй половине 1930-х гг. почти не выросло по сравнению с дореволюционным временем. В Саратовском университете с 1930 по 1933 г. число студентов сократилось в 5 раз, а из 54 профессоров осталось 13[9], университет оказался на грани выживания. С 1934 г. пришлось спешно восстанавливать университетскую историческую науку, вновь вводить ученые степени и звания, объявлять конкурсы на написание вузовских учебников по гражданской истории[10]. В начале 1920-х гг. наши университеты пережили так называемую "советизацию", сочетавшую идеологическое подчинение, кадровую чистку от "старой профессуры" и бюрократическое включение в систему Наркомпроса. Но и после этого академические традиции не пресеклись, хотя были надолго заглушены многие научные направления, например, фольклористика, этнология, новая и новейшая история Европы и России.

Знание последствий университетских реформ и контрреформ XX века вселяет определенный оптимизм и при взгляде на современный университет: если он уже не раз находился в критическом состоянии, выходил из него обновленным и развивался дальше, то и нынешние вызовы он, скорее всего, переживет. Однако прежние испытания несли за собой немалые жертвы для университета: материальные разрушения, невосполнимые потери в кадрах, разрыв научных традиций, а часто и гибель представителей университетского сообщества. Поэтому очень хотелось бы, чтобы современный кризис был преодолен с наименьшими потерями. Для этого нужно только одно: руководителям науки и образования следует, наконец, прислушаться к университетскому сообществу и взглянуть на мировой опыт не избирательно, а объективно. Звучавшие не так давно заявления, вроде сделанного бывшим министром науки и образования А. А. Фурсенко о том, что университеты призваны выпускать не творцов, а квалифицированных потребителей, что вуз предлагает "образовательные услуги", дискредитируют многовековую идею и практику университета, который призван не "продать" готовые знания, а сформировать интеллектуалов-творцов, обладателей универсальных методов познания, людей гибких, способных перестраиваться под любые задачи.

Анализируя решения Министерства образования и науки, касающиеся в частности классических университетов, и ощущая их на себе, невольно задаешься вопросом: понимали ли "реформаторы", что делают, продумывали ли последствия реформ? Очевидно при этом, что все или почти все нововведения последних лет разрабатывались без участия широкой университетской общественности и всестороннего мониторинга, несмотря на наличие хорошо оплачиваемых творческих лабораторий, которые специализируются в области практики образования и образовательного менеджмента, а также наличие площадок для дискуссий[11]. Неплохо было бы экспертам и министерскому аппарату познакомится с тем, как готовили и проводили университетскую реформу в России в начале 1860-х гг. или как организовал в 1905 г. выработку нового университетского устава министр народного просвещения И. И. Толстой. Все изменения в жизни университетов тогда предварительно широко обсуждались и мнение профессорско-преподавательского состава обязательно учитывалось.

Как возникла идея трансформация классических университетов в "современные", т.е. "массовые", в сжатые сроки? Мы помним, что импульс к трансформации классических университетов, созданных в России по немецкой модели второй половины XVIII-начала XIX в., в современные был задан желанием "войти" в Болонский процесс, в пору относительной открытости экономических и интеллектуальных границ между Россией и Европой. Эта перспектива казалась неизбежной и оправданной, хотя многие национальные университеты Европы, например, германские, приняли Болонскую систему очень избирательно. Еще раньше, в начале 1990-х гг., происходило ничем не оправданное и очень поспешное преобразование узко специализированных вузов в университеты, что уже дезавуировало исправно работавшую в предшествующее столетие модель "немецкого" университета, сочетавшего трансляцию знаний с "деланием" науки при участии студентов и аспирантов. Было нарушено прежнее четкое разделение, себя полностью оправдавшее, на университеты, дававшие фундаментальные знания в области естественных, гуманитарных, юридических и медицинских наук, и академии, институты, высшие технические и коммерческие училища, готовившие прекрасных специалистов узкого профиля. Университет тогда соответствовал своему названию. Невозможно было себе представить в Российской империи технический, аграрный, педагогический, юридический университет. Кроме того, европейские и российские университеты имели еще ряд отличий: наличие автономии, за которую приходилось постоянно бороться с бюрократическим аппаратом, обязательное участие всего профессорско-преподавательского состава в научно-исследовательской деятельности (великие русские ученые Д. И. Менделеев, В. И. Вернадский и др. постоянно подчеркивали, что в университетах не имеет права преподавать человек, не занимающийся наукой), широкое привлечение к ней студентов.

Исследователи истории российских университетов отмечают, что в их стенах зарождались элементы гражданского общества, своеобразная "дорожная карта" политических и социальных преобразований, многие преподаватели и студенты университетов были в числе самых активных борцов за демократические свободы и гражданские права соотечественников. Современное академическое сообщество разобщено и не в состоянии отстаивать даже собственные права. Общественное уважение к научной и вузовской интеллигенции (бывшее нормой даже в советские времена) рассеялось вместе с понижением ее материального статуса и влияния.

Превращение специальных вузов в университеты повредило, в частности, педагогическому образованию. Несколько педагогических институтов, со сложившимися научными школами по педагогике, психологии, методике преподавания, спешно превращенных в университеты и "обросших" множеством новых факультетов, не приобрели авторитета, а прежние позиции и ориентацию на подготовку учителей ослабили, ликвидировали соответствующие подразделения. От этого проиграла и школа. Даже среди выпускников крупнейшего педагогического вуза страны, "Педагогического университета им. А.И. Герцена" в Петербурге, менее 15% остается работать в школе, с недавнего времени приходится вводить специальные условия: обучение за бюджетные деньги в обмен на обязательное распределение в школу на несколько лет. Такая практика применялась еще в первой половине XIX в. к казеннокоштным студентам, обязанным службой по министерству народного просвещения, была нормой в советские годы. Но в 2010-х гг. она выглядит как архаика, как "непредвиденные" издержки реформ, дискредитировавших профессию учителя и, с другой стороны, оставивших молодого специалиста без должной практической подготовки к этой профессии. Выпускники университетов-бакалавры, имея в программе всего около 30 часов "методики преподавания" своего предмета и одну короткую ознакомительную педпрактику, слабо подготовлены преподавать в школе и, как правило, не задерживаются там более 1-2 лет.

В то же время мировые тренды в развитии передовых университетов, так называемых "университетов мирового класса", на которые, казалось бы, должны ориентироваться идеологи реформ, существенно отличаются от тех целей, которые поставлены перед российскими университетам. И, конечно, существенно различаются источники развития и пути, определенные для достижения "академического совершенства" мировых лидеров и российских университетов. Источники динамичного развития мировых лидеров, внимательно изученные, лежат в соединении нескольких важнейших условий. Все они работают, как и в Геттингенском университете XVIII в. на создание имиджа научного флагмана, на привлечение наилучших профессорских кадров и лучших студентов, создание необходимых материальных и моральных условий для творческой деятельности. При этом принципы основателя Берлинского университета Александра Гумбольдта "свобода и уединение" не потеряли своей актуальности. Под "уединением" следует понимать комфортные физические и нравственные условия научной деятельности, невмешательство в нее со стороны "кураторов", властей и общества. Условиями динамичного развития передовых университетов сегодня являются:

- открытость и мобильность, допускающая перемещение университета, строительство новых кампусов для его филиалов. Вот почему «старые» университеты, отягощенные традициями, неповоротливые с устоявшимися структурами и окостеневшими внутрикорпоративными связями «отстают» и постепенно уступают мировое лидерство по всем рейтингам (пример – Сорбонна, выбывшая из первой десятки). Мобильные, относительно компактные и молодые университеты имеют больше преимуществ. Пока в первой мировой десятке нет ни одного университета, который был бы моложе 100 лет, но это ненадолго. В то же время в России особый статус получили два старейших университета – МГУ и СПбГУ, имеющие привилегии в государственном финансировании, тяготеющие к территориальному и структурному расширению. Даже ректора в них сегодня – институт политический, поскольку с 2009 г. они назначаются Президентом РФ. Такая практика противоречит мировому опыту, одновременно являясь архаичной даже для России, где прямое «назначение» ректора вводилось лишь дважды: при Николае I после революционного европейского кризиса 1848 г. и в советских университетах. В предвоенные годы ректор именовался директором университета и являлся типичным партийным назначенцем, а не ученым.

- создание консорциумов университетов или сетевых университетов (объединений исследовательских университетов по направлениям деятельности, по территориальной близости, сетям обмена). Таким является, например, консорциум университетов в Аризоне, к которому присоединяется Сычуаньский университет (КНР). На этом фоне слияние наших разнокалиберных ВУЗов на базе одного из «крепких» классических университетов, особенно развернувшееся в 2011–2012 гг., происходящее как бы в интересах развития регионов, в мировой тренд также не вписывается. Так называемые «федеральные» университеты России, которых создано 10, становятся неуправляемыми гигантами, внутри них происходит столкновение интересов и влияний различных групп из объединившихся, но разнородных вузов. Объединение чаще всего происходит на территориальной основе, но не на общности профиля и интересов. Создание административным путем таких неустойчивых конструкций, как в свое время гигантов колхозов и совхозов, не решает проблем конкурентоспособности для самого гиганта, но понижает уровень управляемости. Бюрократическим путем отнюдь не решается конфликт интересов бывших "частей" вуза-гиганта, конфликт их собственной клиентеллы, руководителей подразделений и внеуниверситетских групп влияния[12]). Борьба за административное влияние и финансирование осложняет естественную научную конкуренцию. Научные и проиводственные связи между разнородными частями федеральных "гигантов" очень трудно отрегулировать, это снижает их управляемость, а значит и реальную "эффективнсть". Не случайно Приволжскому федеральному университету, включенному первоначально в программу поддержки ведущих университетов (топ-20), было сокращено финансирование.

Попытки наших университетов войти в существующие в мире университетские консорциумы или сетевые объединения пока, в основном, ограничиваются демонстрацией намерений. Примером может служить соглашение в Тромсё в июне 2012 г. заключенное бывшим геологическим факультетом СПбГУ о вхождение в «Университет Арктики», консорциум из 140 университетов 8 стран мира. В 2016 г. СПбГУ даже провел у себя Конгресс Университета Арктики[13]. Петрозаводский университет включился в это объединение на много лет раньше, но на его развитии это сказалось мало. Показателем включенности наших университетов в мировые консорциумы мог бы стать интенсивный и систематический (а не индивидуально организованный) студенческий и преподавательский обмен и совместные научные разработки. Но тенденция к интенсификации академического обмена за 10 лет не просматривается. Зато профессиональная эмиграция (отъезд без возвращения) студентов и преподавателей из России исчисляется тысячами, - достаточно перебрать в памяти имена коллег и учеников. Такие переезды, разумеется, не результат действия академической программы, а личный выбор уехавших. Многие ученые живут "на два дома", работая на Западе (вариант: в Японии или в Китае), летние месяцы проводя в России. При этом, в отличие от Китая, Россия не имеет программы по «возвращению» своих студентов, уехавших на Запад по обмену или для постоянного обучения. Таким образом, следствием установления «сетевых связей» становится академическая миграция из России.

- определение университетом собственного уникального профиля и миссии, имеющих индивидуальную привлекательность для соискателей кафедр или для студентов. Люди едут учиться и работать не просто в университет, но в конкретный университет. Желаемый образ легче построить молодым, открытым к изменениям университетам, основанным в мире в последние 30-40 лет, они быстро меняются и перестраиваются. При этом реализуется тренд на профилизацию. В среднем, в таких динамично развивающихся университетах всего 5 – 6 факультетов, а не 41 как в МГУ (включая факультет военных наук) и не 23 как в СПбГУ. Типичный пример – университет Помпеу Фабра (Барселона), «средний» по размеру и молодой по возрасту. Он входит в двадцатку европейских университетов, получающих наибольшее число грантов. Здесь определено всего 3 профиля: гуманитарные науки, биомедицина, технические науки[14]

Читать полностью: http://istorex.ru/page/avrus_ai_zhukovskaya_tn_razmishleniya_o_sostoyanii_i_perspektivakh_rossiyskikh_klassicheskikh_universitetov

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: вузы, образование
Subscribe

Posts from This Journal “вузы” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment