Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Оливье Клеман: "В системе до конца тоталитарной непротивление теряет всякий смысл"

Оливье-Морис Клеман (1921-2009) — французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже, автор многих книг, популяризатор православия в западных странах. Ниже размещена его беседа с Татьяной Горичевой. Текст приводится по изданию: "Континент", 1984. №41.



- Можете ли вы рассказать, как вы искали Бога, как пришли к Богу?

- Следует, очевидно, перевернуть формулу: не как я искал Бога, а как меня искал Бог. Бог ищет каждого человека, и каждый человек имеет с Ним связь, сознаёт он это или не сознаёт. Я родился в среде полностью дехристианизированной. Эта среда до некоторой степени похожа на вашу, в Советском Союзе, но большая разница состояла в том, что у нас не было единой и воинствующей атеистической идеологии. Мои родители были учителями, они окончили специальные школы для учителей в то время, когда там преподавали чисто атеистические идеи. О реальности западных вероисповеданий я фактически ничего не узнал, пока был ребенком. Католичество было только силой угнетающей, связанной с инквизицией, с религиозными войнами. Что же касается протестантства, то оно меня совсем не привлекало. Я скорее был язычником, я любил красоту космоса. В протестанстве всё это совершенно отсутствует. Есть только личная связь с Богом. Ни красоты, ни космоса там не найти.

И всё-таки со мной случилось одно странное происшествие: моя сестра, с которой приключилось какое-то большое горе, сильно плакала. Я стал молиться, чтобы она больше не плакала. Я не знал, кому я молюсь, но я молился. Я жил между двумя полюсами жизни: между изумлением и тоской. Я изумлялся красоте неба, сверкающего звездами, - только на побережье Средиземного моря бывает такое небо. С другой стороны, меня охватывала тоска. Чудесно было существовать, но, когда я спросил отца, что происходит после смерти, он ответил: ничего. У меня был чудовищный опыт познания небытия. Я думал, что всё существующее будет поглощено небытием. Всё, что я любил, все эти существа, живущие сейчас на земле. Я жил возле вокзала, и, когда проходили поезда, я думал, что все эти пассажиры умрут и обратятся в небытие. Для чего тогда жить? Всё абсурдно. Одновременно всё было таким красивым.

Была вещь, которая меня поражала более других, - это тайна лица. Что такое лицо? Это ведь только плоть, но почему иногда оно лучится? Почему от лица исходит свет еще более прекрасный, чем свет солнца и неба? Почему? В особенности меня поражали лица пожилых людей. Старых крестьян. Морщинистые, с печатью опыта прожитой жизни. Лицо, как куколка, которая скоро освободит свою бабочку. Для меня это было, действительно, великой загадкой. Когда я стал подростком, я делал то, что делают многие подростки, т. е. мысленно структурировал свой опыт. Мне в наследство достался атеизм, и я начал изучать все формы современного атеизма. Одно время меня покорил Ницше. Я читал его со страстью. Может быть, я его прочел с религиозной точки зрения, как это делалось в России в начале века. Меня привлекала и мысль Маркса. Я чувствовал, что должен активно участвовать в политической жизни.

Это было время Второй мировой войны. Я был знаком с коммунистами, но опыт партизанской войны меня оттолкнул от них. Почему? У меня было впечатление, что они не сознавали ценности жизни других людей, играя чужими судьбами. Я чувствовал в них дух Великого Инквизитора. Помню, один раз я читал Маркса в библиотеке и вдруг почувствовал, что читаю эту книгу не из-за того, что в ней находится - это меня не интересует, - я читаю книгу, чтобы найти смысл жизни. И я открыл, что в этой книге я не найду ответа на этот вопрос. Вот что больше всего оттолкнуло меня от этой формы атеизма. В то время со мной произошло первое обращение. Но не обращение к христианству. Это было обращение к неизвестному Богу. Я изучал историю и часто прогуливался в одиночестве в горах и по берегу моря. Там я видел много романских церквей, в которые я любил входить.

Внутри церкви была особая тишина и мир, рождающие предчувствия. Как историк я понял, что атеистическая цивилизация, западная атеистическая современность - это исторически очень ограниченное явление. Ограниченное всего двумя-тремя веками. История полна примеров цивилизаций и культур, вдохновленных духовным горением. Я в этом, конечно, еще не очень разбирался: Древний Китай, Индия, ислам, иудаизм, древние религии... Я начал читать книги по истории религии (Элиаде, «Тетради юга») и осознал, что это реальность, о которой мне никогда не говорили ни дома, ни в школе, ни в лицее. Есть духовное измерение реальности. Поэтому существует и мистика, существуют святые, поэтому есть великие творцы красоты. Я был ослеплен этим светом, и в то же время это соединяло меня с тайной романских церквей, в которых я бывал; может быть, и с тайной лиц, но это было уже сложнее.

В течение десяти лет бродил я в этом мире религии и духовной традиции. Куда мне было идти? Я долго думал и спрашивал себя: что самое лучшее во французской или во всей европейской традиции? И мне пришли в голову две вещи: традиция портрета. Во Франции даже художники среднего качества рисовали очень хорошие портреты. Портрет - это лицо, мы возвращаемся к теме лица. Это лицо, которое открывается мне, которое соглашается на откровение. С другой стороны, оно не хочет отождествляться со мной. В то же время я прочёл книгу Мартина Бубера «Я и Ты». В ней мне приоткрылась библейская традиция, реальность личности в ее различии. С другой стороны, меня поражала красота французских пейзажей, они были единственными, которые я знал в то время (теперь я сказал бы то же самое про Тоскану). В этих пейзажах чувствовалась любовь человека.

Если человек - это образ некоторой тайны, то эти пейзажи являются образом образа. Я должен сказать, что это был трудный для меня момент, я никак не мог найти себя. Я занимался практикой некоторых индийских методов: концентрацией, связанной с йогой. Однажды я пришел к чувству собственного несуществования. Это чувство во мне присутствовало давно - может быть, психоанализ объяснит его мне, - чувство, что я не существую. Сейчас это чувство связано с верой в Бога - Бог хочет, чтобы я существовал. Поэтому я соглашаюсь на это. Если бы Он не хотел, я не совсем уверен, существовал бы я или нет. В это время я покинул родной юг и приехал в Париж. Я был один, мое положение было трудным, даже трагичным. Главным образом, по моей собственной вине, я вел существование очень хаотичное, страстное.

С одной стороны, я «не существовал», с другой - я считал себя, как говорил в то время Сартр - это была эпоха Сартра, - негодяем. Говорят, что у современного человека нет чувства греха, но когда читаешь Сартра, то находишь у него хороший подход к понятию греховности. В это время я не был особенно уверен, что я должен продолжать своё существование. Зачем жить? Это был старый вопрос моего детства. Иначе высказанный, конечно. Почему не раствориться в этом безличном божестве? Случайно я купил икону, триптих (но мы-то прекрасно знаем, что всё, что мы называем случаем, - фактически встреча с вечностью). В этот же момент я встретился с Евангелием. Я был поражен изречением Христа: «Я есмь путь, истина и жизнь». Что это значит? Можно подумать, что Он сумасшедший, или же можно релятивизировать это изречение.

Можно сказать, что Христос - великий посвященный, как Будда, или великий пророк, как и другие. Тогда можно было бы принять концепцию трансцендентального единства религий. А можно решить, что Он прав и надо только доверять Ему. Итак, я колебался. И в это же время я не знал, должен ли я существовать или же мысль о смерти - это искушение. Я находился на границе метафизического самоубийства. И как раз тогда произошла эта встреча с Ним. У меня вдруг создалось впечатление, что я должен всё вынести за скобки, всё, что знал: о буддизме, о суфизме, о древних религиях. Обо всем этом поговорим потом. Сейчас же нужно всё вынести за скобки. И я буду Ему доверять. Это всё.

С этого момента поиски мои приняли другой характер. В Евангелии я нашел слова: «Кто ест Мою плоть и пьёт Мою кровь, тот войдет в жизнь вечную». Где же можно приобщиться к Телу и Крови Христа? Так встала передо мной проблема Церкви. С самого моего детства Католическая Церковь была для меня чем-то чуждым и враждебным, протестантская - казалась мне непонятной, непривлекательной. В этот период я напал на Достоевского, на Бердяева. «Философия духа». Книга, в которой я ничего не понял, но которая меня перевернула. И тогда я сказал себе: можно быть христианином. Были удивительные вещи. Каждая травка растет в Церкви. Бердяев не мог думать о Царствии Божьем, если бы Ницше не был в него впущен. Я никогда не думал так о христианстве. Это было совсем другое христианское слово.

Также и «Преступление и наказание», когда Раскольников слушает Соню, читающую Евангелие о воскресении Лазаря. Так поразительно всё это: убийца и проститутка читают Евангелие. Для меня христианство было, прежде всего, моралью и скукой. Когда я был маленьким, меня однажды повели на ночную мессу. Было три мессы подряд по-латински. Я ничего не понял, был в страшной ярости. И я ушел возмущенным. И потом все эти истории на темы сексуальной морали. Этот пиетизм и морализм. И вдруг приходят Достоевский и Бердяев. В это время я познакомился также с книгой Владимира Лосского «Мистическое богословие Восточной Церкви». Для меня это было решением дилеммы единства и различия. Решение этой дилеммы может, конечно, многих удивить и даже вызвать улыбки. Этим решением был догмат о Троице. И человек, как подобие божественной Троицы. Поскольку троичность - это полное, абсолютно полное единство, как в индийской мысли.

Но одновременно это и таинственное различие любви, различие «меня» и «тебя», которое я нашел в еврейской традиции и в лучшей части европейского и французского искусства. Когда я был еще ребенком, когда мне было 9 лет, меня интересовал вопрос: зачем изучать историю? Учитель объяснял, что Карл Великий умер в 815 году, и у меня в тот момент появилось что-то вроде сартровской тошноты: они все умерли, какое мне дело до них? Но вот меня это так интересует. Почему? И тут я получил ответ: во Христе нет мертвых. Во Христе человечество едино. Во Христе мы все друг от друга зависим. И, значит, Карл Великий и все остальные живы, это тайна общения святых.

История основана на тайне общения святых и общения грешников. Кстати, святые - это тоже грешники, которые сознают свой грех, и сознают, что они прощены. Книги, которые я прочел, открыли мне новое измерение христианства, открыли мне православие. И тогда я решил познакомиться с людьми. Я не был знаком с Бердяевым, который скончался в год моего приезда в Париж. Случайно Бердяев напечатал свою последнюю статью в маленьком журнальчике «Белая лошадь» (появилось всего три номера), а я в этом журнале напечатал свою первую.

Я познакомился с Владимиром Лосским, который ввел меня в православную среду. Тогда еще она существовала. Это было православие, глубоко укорененное в русской жизни и очень открытое европейской современной реальности, в частности, католической мысли. Владимир Лосский спорил с будущим кардиналом Даниэлу, но они принадлежали к одному кругу. Я думаю, что эту вещь мы сегодня слегка забыли в нашем православном интегризме. Эти русские приняли меня с такой добротой, непосредственностью. Был приход, где служили по-славянски, я мало что понимал, но я нашел переводы и погрузился в этот мир. В течение многих лет я молчал, ничего не писал, молился. Вы меня спросили, как я стал христианином, но я еще совсем не уверен, что я им стал. Скажем, что я стараюсь. Я всем обязан Православной Церкви: она меня научила всему - понимать Евангелие, мысль Отцов, мысль удивительную.

- Вы написали книгу о Солженицыне. Что вы можете рассказать о своем восприятии русской литературы?

- Сначала о литературе XIX века, потом ХХ-го. Русская литература XIX века была так же тронута атеизмом, как и западная. Но на Западе атеизм никогда не принимал библейских форм - он был связан с античностью. Вспомните об amor fati у Ницше и Эдиповом комплексе у Фрейда. Тогда как в русской литературе XIX века слышен крик Иова. Атеизм - это крик Иова. Достоевский рассказывает, что, когда он ходил в церковь в первые дни Страстной седмицы и читалась книга Иова, он плакал. И вот это меня и поражает: даже тоска может быть связана с Богом, через тайну Бога, спускающегося в ад, Бога распятого и воскресшего, даже бунт может быть общением с Богом.

Я очень глубоко нёс в себе западный бунт. Камю написал книгу «Восставший человек», в которой он хотел объяснить всю современность. Я думаю, что на Западе этот бунт разбился о бронзовую стену античного фатализма. Морис Бланшо где-то пишет, что все кончается крахом, что в остаток западной культуры всегда выпадает идея смерти. В России это тоже бунт, но это бунт против кого-то. Это крик не перед бронзовой стеной безличного рока, а перед личным Богом, крик Иова. Думаю, что одна из наших задач сегодня - перечитать книгу Иова и понять ее во всей ее глубине. Святые Отцы говорили часто о терпении Иова - я же думаю, что в этой книге есть и другие измерения, которые может понять только наша эпоха.

Теперь о литературе XX века. Современная западная литература - эта литература нигилизма. Кроме, конечно, тех, кого можно назвать великими католическими писателями: Пеги, Блуа, Клодель, Бернанос, может быть, даже Мориак (в особенности поздний Мориак, Мориак внутренних мемуаров). Я думаю, что есть сейчас и молодые писатели, которые предчувствуют, что на дне нигилизма можно найти Христа. Но это опять-таки влияние Достоевского и Солженицына. Если западная литература XX века в основном нигилистична, русская литература - это литература Воскресения. Это люди, которые прошли сквозь опыт нигилизма, были на грани смерти и, пройдя сквозь всё это, нашли жизнь, которая сильнее смерти. Поэтому я говорю, что это литература людей воскресших. Литература эта бывает очень скромной, смиренной. Я вспоминаю книгу Евгении Гинзбург. Она не разглагольствует. Но такая в этом аду способность к нежности, к благословению, как будто одно то, что ты живешь, - уже благословение.

Жизнь неуничтожима даже в этом ужасе. Помню, с каким восхищением я читал «Живаго» и стихи, помню, как был поражен Солженицыным. Мой интерес к Солженицыну основан не на политической стороне его сочинений, как это часто бывает у французских интеллигентов, которые используют Солженицына как экзорциста, для изгнания духа тоталитаризма. Меня интересовал духовный путь этого человека: как он прошел через войну, через лагерь, через рак. И как через всё это он открыл духовное измерение жизни. И я скажу то же самое о романах Максимова, в частности, «Семь дней творения», или «Карантин», или «Прощание из ниоткуда», где он рассказывает о своей судьбе подростка, потерянного на дне советского общества. И через всё это он пронес некий кристалл, который не может быть сломлен и который находится в сердце каждого человека. Это образ Божий, не уничтожимый в человеке. Вот что я люблю в этой литературе. В русской поэзии мы тоже находим это.

Фактически, православное богословие - единственное, которое говорит, что в глубине всего существующего хранится благодать. Благодать находится в самом корне творения. Всё, что существует, - благодать, благословение. Это очень чувствуется у сибирских писателей - у Астафьева, Распутина. Они говорят о лесе с литургической точки зрения, о лесе как о храме. Это поразительно, это пересекается с моим личным опытом. Я прожил незамысловатую жизнь, в которой не было ничего особенного. Была война, несколько несчастных случаев, допросы во время войны. Был опыт атеизма и эти два обращения. Все это не может сравниться с опытом этих русских писателей XX века. И все же у меня впечатление, что я встречаюсь с братьями. То, что я знаю об опыте сегодняшних неофитов в Москве и Ленинграде, о том, как приходят к Богу даже через йогу, - всё это меня тоже поразило: этот опыт искания правды так близок. Я не знаток русской литературы, но я любитель в глубоком смысле слова, т. е. люблю.

- Вы часто путешествуете, можете ли вы сравнить религиозное состояние Франции с Италией, Германией?

- Мне кажется, что во Франции самое интересное сейчас - это встреча католицизма, протестантства и православия. Значительные русские философы приехали во Францию как эмигранты (как известно, после революции Ленин изгнал из России самых блестящих мыслителей), и во Франции благодаря им возникло течение православной мысли, которое существует и сегодня. Меня поражает в сегодняшней Франции большая тяга к углублению духовной жизни - во многих монастырях, в «группах молитвы» можно заметить её. И это углубление связано с растущим интересом к православию. Существует огромный интерес к иконе, к Иисусовой молитве, к византийской литургии, к мысли греческих Отцов.

Это всё есть во Франции - рост интереса к духовному, к молитве и мистике, но все это пока не имеет выхода к культуре, в то время как в Италии мы встречаемся уже с попытками создать новую христианскую культуру. В Италии, может быть, благодаря тому, что там существует христианско-демократическая партия, которая, несмотря на своё загнивание, предоставляет возможность политического и культурного существования христианства, растет интерес и к русской религиозной философии. В Италии ищут христианскую альтернативу в основных вопросах культурной и даже социальной жизни. Может быть, они менее глубоки, чем французы, но у них гораздо больше творчества. Они создают школы, дома культуры, кооперативы и т. д. Когда я говорю об этом живом и творческом итальянском христианстве, я думаю о таких движениях, как «Коммунионе э Либерационе» или «Мовименто пополяре». В других странах я бываю не так часто.

- А что вы думаете о немецком пацифизме?

- Я думаю, что феномен сегодняшнего пацифизма в Германии очень знаменателен. Я бы определил этот пацифизм как некую религию жизни. Меня поразило выступление одного немецкого философа в Ванкувере, который сказал, что цель его в том, чтобы его дети жили до 90 лет. Единственный интерес - это выжить. Жизнь, лишенная своей тайны, своего источника и духовного смысла. С одной стороны, они оправдывают аборты, с другой - эвтаназию. Но не будем слишком суровы - вспомним о словах Версилова из «Подростка»: «Люди остались сиротами». Всю свою нежность, всё то, что раньше они испытывали к Абсолюту, сегодня они дарят друг другу, они встречаются, ласкают друг друга, любят друг друга - это огромное стадо сирот.

Желание выйти из одиночества, поиск тепла и очага. (Мы-то знаем, что нет другого очага, кроме Иисуса Христа.) Их мысль - это мысль без трансценденции, это тоска по земле. Это древняя германская ностальгия - был культ земли у нацистов, теперь это культ экологистов. В немецком пацифизме есть очень существенное экологическое измерение, есть протест против механической цивилизации, против машин, против общества потребления. И одновременно это религия жизни. Я думаю, что сегодняшний пацифизм - одна из форм милленаризма. Германия создала много форм милленаризма: Томас Мюнцер, или даже нацистский милленаризм, или социализм. Думаю, что сегодняшний милленаризм был подготовлен двумя течениями: с одной стороны, эволюцией марксизма, с другой - эволюцией христианства.

Немецкий марксизм, рафинированный, эзотерический марксизм франкфуртской школы пытался показать, что и в марксизме существует «духовное» измерение личности, но в чисто имманентном значении слова (как и в философии Гароди во Франции): эта интенсивность - чисто витальная. Человек должен жить интенсивно и гениально. Так, в мысли Эрнста Блока гениальность приравнивается к Параклету (Святому Духу) и одновременно она люциферична. И с другой стороны, все это развитие христианских идей. Демифологизация. Дошли до того, что считают задачей христиан осуществление счастья человека на этой земле. Цель христианства для них - революция и создание совершенного общества. И вот все это переплелось - марксизм, открывший духовное, но имманентное измерение личности, экологизм и, что очень существенно, - страх. Страх, который систематически раздувается со стороны Советского Союза. Ясно, что цель советских сломать Европу страхом: «всё лучше, чем умирать» - их лозунг.

Можно сказать также, что пацифизм - это один из элементов потребительского сознания. Я вспоминаю книгу французского социолога Жана Будриара. Он пишет, что признак общества потребления - это не унифицированное общество, а общество, состоящее из отдельных личностей-гедонистов. Это невероятно персонализированный гедонизм, где каждый должен уважать удовольствие другого. Это одно из измерений сегодняшнего пацифизма. Думаю, что оригинальность Парижа сегодня состоит в том, что это единственная европейская столица, где нет пацифизма. Я как-то сказал, что война происходит уже и сейчас. Советские ракеты уже разрушают - они не истребляют тело, но разрушают душу, вносят в нее,страх. И сегодняшняя война - это война сознаний.

- А почему Париж свободен от пацифизма?

- Французская интеллигенция испытала огромное влияние Солженицына. Они поняли, что такое тоталитаризм, и поняли, что СС-20 - орудие психологической войны, которая происходит сейчас.

- Сейчас многие христиане на Западе считают, что на агрессию нужно отвечать непротивлением в духе Ганди. Каково ваше мнение по этому вопросу?

- Я думаю, что непротивление типа Ганди может функционировать только в обществе с правовыми основами. В случае с Ганди это была Британская Империя. Так же подействовало непротивление в США во главе с Мартином Лютером Кингом, поскольку это было правовое общество. До некоторой степени это может действовать даже в Чили или в Бразилии - там диктатуры, но диктатуры не абсолютные. Этого совсем не понимают на Западе. Здесь не понимают, что если общество может еще протестовать и выражать свой гнев, то, значит, диктатура слабая, а если общество молчит, то это совсем не значит, что всё в нем хорошо. Как раз наоборот. В системе до конца тоталитарной, где нет законности, непротивление теряет всякий смысл. Вообразите, что произошло бы, если бы Индия была под руководством Гитлера или Сталина. Ганди долго не прожил бы.

Его сторонников сейчас же бы расстреляли, послали бы в лагеря и о «непротивлении» или «сопротивлении» не было бы и речи. В России 20-х годов, когда большевики начали конфискацию церковных имуществ, патриарх Тихон призвал к «непротивлению», и эта форма сопротивления была уничтожена арестами и расстрелами. В Чехословакии в 68-м году был тот же призыв и тоже не дал результата. Значит, наши непротивленцы должны понять, что непротивление действует только в определенном социологическом, этическом и политическом контексте. И что в тоталитарном режиме непротивление не может существовать в такой форме. Могут быть отдельные люди, которые как христиане стараются делать добро там, где они находятся, но это не является политическим способом действовать против тоталитаризма. Непротивление - это не просто любовь к ближнему, оно имеет и политическое измерение. Сейчас над нами висит именно угроза тоталитаризма, и эта угроза несет антихристов характер. Проблема в том, отдадим ли мы своих детей под опеку КГБ или Гестапо, раз мы непротивленцы.

- И традиционный вопрос. Чем вы занимаетесь сегодня? Какие темы вас волнуют?

- У меня несколько проектов. Я не очень люблю о них говорить. Я вспоминаю изречение человека, который был моим духовным отцом: «Когда зерно начинает расти в земле, не надо его постоянно вынимать, чтобы посмотреть, растет ли оно». Я сейчас готовлю очень простую вещь. Это книга благодарности людям, которые мне столько дали: Владимир Лосский, Павел Евдокимов и Бердяев. Одновременно в течение нескольких лет я размышляю об аскетическом наследии в православии. У святых Отцов есть огромное знание о человеке - надо его сегодня выразить иначе, принимая во внимание всё, что открыли современные науки о человеке. Мы должны сейчас разработать новый подход ко многим христианским истинам. Я думаю о том, что говорил, например, Афанасий Великий. На вопрос: почему христианство - это правда? - он ответил: потому что все христиане, даже император. Сегодня это не действует.

Не действует и традиционное понимание Промысла Божия или Бога, Который наказывает или Который создает ад и посылает туда людей, которые Ему не милы. Мы всё это прожили уже в XX веке: Хиросима, ГУЛаг, Освенцим, - надо говорить о Боге и о человеке иначе. Как найти эти новые понятия и слова, которые помогли бы современному человеку приблизиться к христианской тайне? Может быть, надо вспомнить Кьеркегора, который углубил представление о трагической экзистенции, или Солженицына с его Нобелевской речью, где он говорит о смысле красоты? Я думаю также о красоте космоса - обо всех этих молодых людях, которые уходят летом в леса, в горы, к берегам Средиземного моря, - тут, несомненно, есть путь к тайне. И тоже лицо. Не зря мысль Эммануэля Левинаса имеет такое значение сегодня во Франции. Он очень глубоко говорил о лице. Вот предпосылки к новому пониманию человека.

В истории всегда старались сократить, редуцировать человека. Весь XIX век сводит человека или к производственным отношениям, или к отношениям либидо. Но XX век явился веком испытания этих редукционистских концепций. XX век - это лаборатория понимания человека. Опыт называется тоталитаризм («тотальная война», «тоталитарный режим»). И было обнаружено, что есть люди, которые не поддаются. Которые не сводимы к идеологии. Почему? Тут и можем мы говорить об образе Божьем. И именно такую идею дает нам Бердяев. Он сказал, что если мы идем до конца гуманистической редукции человека, то человек или растворяется в ничто, или же открывает себя как микрокосм и микротеос (выражение Св. Григория Нисского), как образ Бога.

Другая вещь, которая меня очень интересует, это проблема встречи различных религий. Мне кажется, что нельзя больше избежать этой проблемы. Меня поражает широкое распространение во Франции буддизма и дзена, трансцендентальной медитации и иной восточной практики. Надо бы и нам, христианам, понять, что это значит и что мы можем сказать об этом. Жалко, что афонские монахи немного замкнуты на своем Афоне. Они смогли бы, наверное, расшифровать нам опыт буддистского монаха и показать, как идти дальше. В современных духовных поисках надо многое уточнить. Мы часто будем встречаться с гностиками, которые будут искать власти, - это предчувствовал Владимир Соловьев в своей «Легенде об Антихристе». Антихрист - большой спиритуалист и, я бы сказал, великий гностик. Есть люди типа «метафизических полицейских », которые хотят пользоваться «метафизической властью». Может быть, Андропов хотел достичь именно этого, когда добился «покаяния» о. Дмитрия Дудко. Это больше не полицейский, который убивает физически, но полицейский, который «владеет». И вся наша задача - противопоставить соборное христианское знание фальшивому и ложному гнозису.

- Как вы думаете, что может дать сегодняшний русский опыт Западу и Запад - русским?

- Это большой вопрос. Прежде всего, русские могут передать западным людям реальный опыт самого ледяного, «сибирского» нигилизма. А также опыт Воскресения. То, чего мы ждем здесь, это свидетельство Воскресения, свидетельство глубоко евангельского христианства. Опыт людей, которые прошли через смерть и ад и пережили катарсис. Опыт большой простоты: есть только смерть и любовь, и любовь сильнее смерти. И есть также очень простые вещи: уважение, дружба. Вот этого свидетельства мы ждем от России. А Запад, с другой стороны, ускоряет историю и толкает ее к «последним вопросам». Миссия Запада - в поиске (средневековая тема поиска чаши Грааля). Это первая цивилизация в истории, которая поставила самое себя под сомнение. Это первая открытая самокритике цивилизация, которая самосознается как гетерогенная и критикует себя вплоть до мазохизма.

И это первая цивилизация, где люди стараются понять другие культуры, другие подходы. Запад пытается понять Китай, Индию, архаические религии, суфизм. Всё это понимается Западом, но исходя из чего? Задавая себе этот вопрос, Запад приближается к «последним» вопросам бытия и небытия. И одновременно увеличивается пустота и тоска. Россия, которая есть Восток на Западе - я не противопоставляю Россию Западу, - Россия уже имеет опыт того, что сейчас ищет Запад. Она прожила уже свое схождение во ад и имела своих многочисленных мучеников - она могла бы помочь Западу нести благую весть о Воскресении Христа. О том, что Христос спускается в ад, чтобы победить ад. Потому что в какой-то момент западной истории христианство потеряло способность об этом говорить. Оно вошло в тупик со своими спорами о свободе и благодати.

Я вспоминаю одну историю - не знаю, правдива ли она. Это тип истории, которые правдивее, чем правда. Говорят, что в России во времена нэпа была относительная свобода религиозной пропаганды. Однажды происходил атеистический диспут. Агитатор очень долго говорил против христианства. И в конце он сказал: «Теперь я даю пять минут тому, кто хочет возразить». Один из слушателей взошел на трибуну: «Вы знаете, мне не надо пяти минут - Христос воскресе!» И все встали и ответили: «Воистину воскресе!» Или во время Пасхи хулиганы кричали: «Бог умер!» - а народ отвечал: «Христос воскресе!»

Вот встреча между Россией и Западом. Повсюду сегодня мы переживаем «Бог умер» - и повсюду происходит Его Воскресение. Мне кажется, в конце концов, что разница между Россией и Западом намного меньше, чем принято считать. Если б русское православие поддалось искушению русского национализма, это было бы драматично. Тогда оно поставило бы себя против западного христианства и возможность диалога перестала бы существовать. А на Западе есть тоже достоинства, которые нужны и России: критический подход, открытость, внимание к Другому.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Горичева, Достоевский, Запад, Махатма Ганди, Оливье Клеман, Преступление и наказание, православие, теология, тоталитаризм, христианство
Subscribe

Posts from This Journal “Горичева” Tag

promo philologist november 5, 19:01 8
Buy for 100 tokens
Беседа публициста, члена PEN International Николая Подосокорского с Ириной Кибиной, экспертом по эффективному сотрудничеству, разрешению конфликтов и эффективной коммуникации. В 1996-2000 гг. Ирина Кибина работала вице-мэром Великого Новгорода и заместителем председателя городской Думы, в…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment