Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Руководитель проекта «Прожито» Михаил Мельниченко: Мне хочется, чтобы информация была легкодоступна

Михаил Мельниченко - историк, автор книги «Советский анекдот (указатель сюжетов)», руководитель проекта «Прожито» - электронного корпуса личных дневников XIX-XX вв. Ниже размещен текст его беседы с К.Ю. Моревым. Беседа опубликована в журнале "Историческая экспертиза".


Фотография А. Чеснокова

— Почему вы решили стать историком, кто были ваши учителя, где вы учились?

— Всё было довольно просто. На меня произвел неизгладимое впечатление школьный учитель истории, который преподавал в старших классах. Молодой доброжелательный бородач, который хочет работать не по классической школьной программе, а увлекать ребят - и я подумал, что хорошо было бы быть таким же. После школы мы познакомились по-человечески, оказалось, что это действительно замечательный человек. Факт в том, что когда я вывалился из школы, у меня была довольно размытая картина мира, хотя и явно гуманитарная. Я не то чтобы хотел быть историком, скорее, я пошел на исторический факультет оттого, что самый достойный из попавшихся мне людей был историком.

— Это был, получается, какой факультет, какой вуз?

— Исторический факультет ГАУГН, государственного академического университета гуманитарных наук. Я прожил там «без цели, без трудов» до пятого курса. Мне довольно легко давалась учеба, я просто проводил как-то время. Ещё с десятого класса меня записали в Историческую библиотеку, где мне показалось довольно уютно – можно было пересидеть жизнь, потоками текущую по улицам.

— Но в целом, получается, за пять лет не было каких-то людей, которые влияние оказали? Всё было довольно формально?

— Я пошел в ГАУГН, потому что его в то время продвигали как академический университет при Академии Наук. Для меня показалось довольно важным там оказаться, но я мало на кого в те годы ориентировался. К нам приходили яркие преподаватели, увлеченные своими сюжетами, это действовало очень воодушевляюще, но ни в какой конкретный круг общения я тогда не попал. Всё началось несколько позже. В конце третьего курса, отчасти от скуки и от желания как-то взбодрить немножко монотонную жизнь, я решил, что буду заниматься тем, что меня смешит. И я начал заниматься советским анекдотом, начал заниматься им как «историк», в кавычках, и делал это довольно нелепо – то есть, я находил какие-то произвольные подборки анекдотов и довольно прямолинейно их трактовал. Я смотрел, как менялся образ Ленина в анекдотах, начиная с двадцатых годов – но у меня не было возможности датировать тексты, кроме того, я работал в основном с поздними источниками. То есть, я немножко разобрался в источниках, которые фиксировали анекдоты, но всё равно для осмысления материала мне явно не хватало какого-то опыта.

И вскоре после того, как я начал заниматься этой темой, был какой-то острый момент, когда я проснулся ночью оттого, что понял, что от этой темы я теперь не уйду, что я у нее есть и она есть у меня. В то время я познакомился со своим будущим соавтором Александрой Архиповой и попал на семинар в центр типологии и семиотики фольклора РГГУ к Сергею Юрьевичу Неклюдову.

— Источниковедение – это было осознанный выбор?

—Вообще, меня всё время тянуло к материалу, мне казалось, что материал должен диктовать правила. Мне гораздо проще выращивать что-то из материала, чем искать материал под конкретную исследовательскую задачу. Во многом это из-за того, что я с детства имел некоторую склонность к систематизации, собиранию, я постоянно что-то коллекционировал. В конечном счёте, я сумел свою коллекционерскую жадность канализировать во вполне приемлемое русло. Я стал собирателем, систематизатором данных. Эта жадность превратилась во вполне социально одобряемую историю, во многом с помощью Сергея Юрьевича Неклюдова.

Вот это человек, который оказал на меня, действительно, очень серьёзное влияние. Сергей Юрьевич – это человек, после общения с которым ты очень воодушевляешься, подрастаешь на полголовы, у тебя надолго хватает запала и воли двигаться по научным делам дальше. Случается уныние, разочарование в своих способностях, которое, мне кажется, свойственно большому количеству людей нашей специальности, и когда умный и многознающий человек протягивает тебе руку и в момент разговора ставит тебя с собой на одну ступень и заряжает тебя уважением и к тому, чем вы оба занимаетесь, и к самому себе – после этого хочется дальше действовать. Во многом благодаря общению с Сергеем Юрьевичем я продолжил идти по этой дороге. Много узнав о материале, написав диплом и сделав какую-то заявку на написание диссертации по довоенному анекдоту, я понял, что всё, что я делаю, не очень нужно, потому что материал требует другого, он требует адекватной публикации. Коллеги мне скорее скажут спасибо не за кучу исследовательских статей и диссертацию. Мой исследовательский текст не очень принципиален, было бы правильней порезать его на комментарий к конкретным сюжетам и издать корпус анекдотов, именно это станет самым важным моим вкладом в историографию. То есть, меньше амбиций, но больше пользы для общего дела. Вообще, идея общего дела, научного, меня держит и сейчас, мне благодаря ей проще заниматься тем, что я сам определяю как «инженерную поддержку» науки. Я же не занимаюсь исследовательской деятельностью в классическом смысле, я, скорее, делаю инструмент, с помощью которого коллеги смогут дальше развивать свои темы.

Я очень жалел, что мне необходимо защищать квалификационную работу, потому что требования к защите диссертационной работы не очень правильны конкретно для моего материала. Было бы правильно сделать хороший указатель сюжетов, но я не мог защитить указатель сюжетов как диссертационную работу. Поэтому мне пришлось сначала довести до ума диссертацию по довоенному анекдоту, а потом уже, благодаря помощи моих друзей, я смог ее перепилить в книжку. Я сумел за полтора года обработать послевоенный анекдот по разным типам источников, сделал базу данных на десять тысяч записей анекдотов, высушил ее до книжной публикации. Я выделил сюжеты, около шести тысяч сюжетов анекдотов, значительная часть из которых датирована по времени записи. Этим я закрыл для себя историю с анекдотами.

Собственно, в тот момент я так и увлекся дневниками, потому что там были самые годные записи анекдотов. Они датированы с точностью до дня, поэтому есть верхняя граница появления сюжета. Мы не можем датировать нижнюю границу: есть, например, анекдоты о смерти Сталина, сюжет которых фиксируется уже в шестом веке до нашей эры, то есть, это бродячие сюжеты про тирана, которые могут актуализоваться в тот момент, когда они становятся психологически достоверными. Но верхнюю границу мы можем определить по времени записи. Мне кажется, мой вклад в изучение советских политических анекдотов в том, что я просто не пожалел времени на то, чтобы плотно заняться датировкой сюжетов.

— То есть, сначала дневники были как инструмент, они не были самоцелью?

— Конечно. Фиксируемость сюжета в дневниках – некоторый показатель его популярности. Но даже при том, что я посвятил этой теме десять лет, мне кажется, что мои представления об анекдотах довольно фрагментарны. В случае, если будут введены в оборот другие источники с фиксацией анекдотов, картина может очень сильно измениться. Десять тысяч записей – это много, но недостаточно много. Дневниковых из них около пяти с половиной сотен, перетягивают на себя источники невысокого уровня достоверности, тиражные книжки, специфика которых коррелирует с эмигрантской волной, к которой относится автор. Авторы в большинстве случаев идеологически ангажированы, они перевирали материал и двигали какие-то свои линии. Например, эмигранты второй волны были довольно тесно связаны с немцами, а немцы использовали анекдоты в агитации. Поэтому сборники второй половины сороковых годов, которые выходили где-нибудь в Буэнос-Айресе, очень специфические. Они восходят к агитационным материалам, есть вероятность, что некоторая часть сюжетов там сфальсифицирована или сильно переписана идеологически ангажированным редактором.

В общем, интерес к дневникам родился как раз из анекдотов, потому что это для меня был самый ценный источник. Конечно, гораздо интереснее записи анекдотов в сводках о настроениях населения. Но я не имел возможности работать с неопубликованными сводками, у меня всего несколько десятков записей. А из хорошо датированных и условно неподцензурных текстов дневники сыграли самую большую роль, где-то пятьсот пятьдесят анекдотов я оттуда выписал, это огромное количество.

Когда я назначил книгу написанной, сумел оторвать этого упыря от себя и отправить в издательство, то я впал в какое-то изнеможение, и довольно надолго, на год или на полтора. Абсолютно потерялись координаты, не было понятно, куда себя деть. Я стал в свободное время, чтобы заниматься чем-то продуктивным, ходить в отдел рукописей Ленинки и набирать там дневник, который я прорабатывал на предмет анекдотов, из которого выписал в свое время сорок анекдотов – дневник Николая Мендельсона. Потом, в этом безвременье, я понял, что у меня сложились с ним довольно личные отношения, опять же, кроме меня у него никого нет, и поэтому я буду просто готовить его дневник к публикации, это будет моей попыткой вырвать автора из лап небытия. Я год по дню, по два дня в неделю ходил и набирал этот текст, один конкретный дневник. Мне вообще казалось, что если вот так жизнь провести, вытаскивать по одному ребят из забвения – то больше ничего особенного и не надо.

— А как возникла идея перейти к созданию сайта «Прожито»? Он ведь тоже, как я понимаю, возник скорее как некий инструмент?

— Да, я мечтал о поисковом инструменте, удобном для историков, в котором все тексты были бы синхронизированы по хронологии, чтобы можно было брать конкретные хронологические границы создания текста, смотреть ключевые слова по датированным текстам. Я понял, что проще всего сделать это по дневникам, потому что они хорошо датированы. Была глупейшая идея, что мы возьмём какой-то бесплатный движок для блогов, покрошим в него советские дневники и у нас будет восхитительный научный инструмент. Потом выяснилось, что так сделать нельзя, что нужно всё делать с нуля. Ко мне присоединился мой большой друг, школьный ещё товарищ, программист Ваня Драпкин, мы с ним нарисовали этот прототип, потом пришёл Илья Венявкин из Фонда Гайдара, специалист по истории культуры сталинского времени. Ещё до того, как мы открыли наш сайт, стали появляться первые волонтёры, потому что я уже рассказывал о нем студентам по скайпу в разных городах, о нас начали писать некоторые паблики в социальных сетях.

— Какие там сейчас параметры поиска? По ключевым словам и по датам?

— Больше. Можно делать подборки авторов по нужным вам формальным признакам – возрасту и полу. Можно выставить любое количество лет от одного до ста, например, с 18 до 27, и тогда в списке авторов останутся только авторы, у которых есть хотя бы одна запись, сделанная в этом возрасте. То есть, если вы работаете с подростками, вы сначала выставляете границы того, что вы считаете подростковым возрастом, потом выбираете пол, например, только девичий дневник. Или можно забить слово «гимназист», тогда останутся только гимназисты. Есть возможность искать по ключевым словам, которые есть в описании автора, потому что о каждом авторе есть маленькие биографические аннотации. Есть тематические теги дневников: дневники блокады, фронта, заграничные путешествия, дневник наблюдения за ребенком, дневник чтения, театральный, очень много всего, всякие жанровые и тематические вещи.

После того, как вы определяетесь с кругом авторов, вы по их записям можете искать, задавая хронологические границы и вводя место записи. Место, правда, не всегда работает, мы указали его для 60-70% записей. Там, где можно было тегировать дневник одним-двумя-тремя местами, мы это делали, а там, где человек постоянно в разъездах, надо проставлять теги для каждой записи в отдельности, а их там их могут быть тысячи. На это сейчас не хватает сил.

— А есть какое-то представление о том, сколько всего дневников находится в архивах, какую часть из них удалось обработать? Какие тут цели вы ставите – выделить что-то конкретное, или собрать общую базу?

- Мы сразу собрали библиографию опубликованного – это около 2000 единиц. Еще несколько сотен рукописей мы знаем по архивам, но, я думаю, речь идёт все же о тысячах. Одна из наших задач – это создание библиографического инструмента. У нас на сайте все дневники, о которых мы знаем, независимо от того, можем мы получить к ним доступ, или нет. Идея в том, чтобы сделать единый указатель текстов личного происхождения, которые есть на свете. У нас в разработке есть страница, где будет просто плитка логотипов архивов, русских и зарубежных, может быть, даже антикварных коллекций дневников – нажимая на логотип архива, вы будете получать аннотированный список дневников, который в этой институции содержится. Мы хотим сейчас это попробовать реализовать с Архивом Центра исследований Восточной Европы при Бременском университете, потому что западные архивы в этих вопросах несколько контактнее, чем русские.

Мы хотим собрать то, что можно описать (чем подробней, чем лучше). Мы предлагаем архивам не публикацию дневников, а аннотирование авторов и публикацию небольшого фрагмента дневника, чтобы была понятно, что он собой представляет по языку и по консистенции. Это задача-минимум. А задача-максимум – конечно, всё опубликовать и выложить у нас полностью.

— Причем, это касается не только русских дневников?

— Да! Понятно, что нам ближе всего русскоязычный материал, но в целом эта площадка мультиязычная. Уже сейчас у нас есть украинский раздел. Мы страстно хотим открыть латышский раздел, потому что у нас есть уникальная латышская рукопись, к которой нам наша коллега Инета Липша открыла доступ. Это дневник гомосексуала из Латвии, довольно обеспеченного человека, который с сороковых годов объездил всю территорию стран социализма в поиске романтических отношений. Он очень детально описал большие тусовки крупных городов в социалистических странах, это очень ценный источник. Он на латышском, и со дня на день мы хотим запустить кампанию по поиску участников для работы с этим текстом: расшифровки и, может быть, перевода. Есть еще на примете несколько латышских публикаций военных дневников, сейчас мои коллеги пытаются связаться с авторами этих публикаций.

— А волонтёры проекта – кто они? Почему они, на ваш взгляд, этим занимаются, что они ищут для себя?

— Есть ребята, которые приходят по своим собственным научным интересам. Они профессиональны, но есть особенность: профессиональный человек чаще всего горит своей темой – конечно, он готов вкладываться в общее дело, но его уводит от наших целей его собственная работа. Получается, что часто самые значительные результаты показывают люди, далёкие и от исследовательской деятельности, и от истории вообще. У нас возраст волонтёров от 14 до 85, география от Ханоя до Вашингтона и все очень разных специальностей. В постоянной команде человек десять, а волонтёров – сотни.

— Они сами узнают о проекте или вы его продвигаете?

— Продвижение началось через социальные сети. В начале проекта подспорьем были совместные публикации с «Медузой». После них народ валом повалил к нам в сообщество, а оттуда –в волонтёры. Потом, один перепост паблика книжного магазина «Фаланстер» даёт нам хотя бы одного волонтёра (у них 30 тысяч человек в сообществе). Мы довольно много проводим публичных мероприятий, сейчас много волонтёров стало приходить через наши ежемесячные Лаборатории в Москве, в Музее истории ГУЛАГа, но стремимся проводить их не только в Москве, вот, сейчас в Пермь съездили. Там мы это делали в Университете, на базе Центра сравнительных исторических и политических исследований. Было приятно, что туда пришли наши пермские волонтёры, которые, ни разу нас в лицо не видя, нам, тем не менее, помогали.

Довольно часто после студенчески практик люди, у которых сложились хорошие отношения с материалом, продолжают с нами уже в необязательном режиме сотрудничество. Всего волонтёров было уже больше четырёхсот.

— Их работа – расшифровка, приведение в электронный вид?

- Для нас сейчас самый важный вид работы – разметка уже опубликованного текста. У нас есть верстки книг, тексты из Интернета, которые нужно по нашим правилам отредактировать. Этим занималась большая часть волонтёров. Сейчас наблюдается некий крен в сторону рукописей. С рукописями работать очень важно, это трудоёмко, но это несколько проще, чем вычитывать уже существующий текст и размечать его по нашим правилам. Там принципиально иная сложность, там нужно воспринимать почерк. Люди видят «Прожито», в основном, как публикаторскую площадку и пишут, что хотят заниматься рукописями, и из-за этого группа волонтеров, которая готовит книги, сканирует книги, уменьшилась. Нам очень нужны люди, у которых есть возможность заказывать книги, или брать книги у меня в Москве и заниматься их сканированием. Это не очень благодарная, механическая работа – и это узкое место нашего проекта. Люди заинтересованные – работают с текстами, люди святые – сканируют книги (смеется).

Есть очень хороший мой товарищ из Института российской истории, Владимир Круглов, который и сам очень плотно работает с дневниками, он нашел пересечение своего интереса и нашего и сумел за несколько месяцев отсканировать для нас немыслимый объем книг, но его собственная работа, связанная с диссертацией, увела его от этого. Самый продуктивный в этом смысле сейчас человек – Светлана Расмуссен, аспирантка Университета Небраски, которая по американскому межбиблиотечному абонементу имеет возможность получать книги и их сканирует. Но сканирующих людей мало. Чаще люди размечают тексты. Волонтеров, которые не очень хорошо владеют текстовыми редакторами, но хорошо читают почерки, я призываю заниматься расшифровкой рукописей, у нас всегда около пятнадцати рукописей в работе есть.

Волонтеры сами выбирают себе работу. Они видят список дневников, которым нужно участие, и выбирают то, что им интересно. Поэтому у дневников, которые выглядят как неинтересные, судьба нерасколотых фисташек на дне миски – они довольно долго висят в этом списке и его утяжеляют.

— Да, я как раз хотел спросить, как происходит отбор того, что появляется быстрее и того, что вообще появляется на сайте...

— Раньше мы сами распределяли дневники, то есть, человек со мной списывался, я ему высылал более-менее ультимативно одну или другую вещь. Из-за этого у нас «перегорело» огромное количество участников, которые просто не хотели заниматься тем, что им неинтересно, они просто выключались и переставали отвечать на письма. Сейчас мы сделали нормальную «предложку» - список из дневников, которым нужен редактор или наборщик, и люди сами определяют, кто им интересен, чаще всего по фотографии. Фотографии людей «с человеческими лицами», то есть, их дневники, двигаются быстрее, это обидно, поскольку внешность не всегда совпадает с содержанием.

— Как я понимаю, проект «Прожито» работает в режиме самоорганизации, без какой-то помощи государства, без какого-то внешнего финансирования. Что движет вами, заставляет делать этот проект?

— Конечно, вопрос, связанный с финансированием – довольно сложный. Пока всё, действительно, делается на энтузиазме. Есть возможность перевести деньги нам на счет, счета указаны на нашем сайте, но того, что нам за пару лет было переведено, едва хватает даже на оплату серверов. Поэтому в значительной мере мы мотивированы собственным интересом и ощущением важности того, чем мы занимаемся. Прямо сейчас мы находимся в поиске инвестора для нашего проекта, мы зарегистрировали юридическое лицо, написали несколько заявок на финансирование, обходим наиболее близкие нам по духу фонды.

Самой важной мотивацией персонально для меня стала отдача от разных категорий людей около «Прожито». Помимо того, что нам благодарны наши читатели, тёплая волна идёт от волонтёров и от наследников авторов. Волонтёры – это люди, которые готовы тратить своё время и силы на достижение какой-то общей цели. Сам факт того, что они на это силы и время тратят – это показатель того, что они к этой цели неравнодушны, и, значит, мы поставили действительно важную задачу.

Прочитав о нас где-нибудь в Интернете или узнав от знакомых, появляются люди, которые знают, что у них в семье есть рукопись, но в целом ей никогда не интересовались. Мы снимаем копию с рукописи, начинаем работу с ней. Человек читает готовые материалы, втягивается, начинает общаться с родственниками. Мы объясняем ему, например, как послать запрос на репрессированного родственника, который упоминается в этом дневнике. Он посылает запрос в ФСБ, получает от них справку, идёт дальше в архив ФСБ, начинает работать с этим делом – и постепенно раскручивает эту историю до понятной для себя картины. Это изменяющий душу опыт. Вот эта общественная значимость того, чем мы сейчас занимаемся, стала для меня даже важнее, чем научная. У «Прожито» будущее – как у корабля единомышленников, я на это очень рассчитываю. От этого очень сильная эмоциональная отдача, всё обрастает смыслами.

— А в целом, как на ваш взгляд, для кого этот проект?

— Мы пытались спрашивать в социальных сетях, «кто вы такие, пользователи “Прожито”»? Во-первых, к нам идут сотни людей, чтобы читать нон-фикшн, вообще, у меня есть ощущение, что все устали от художественной литературы. Но есть просто читатели, а есть люди, которые с сайтом работают – это лингвисты, историки, филологи, психологи. Есть разные виды театральной терапии, которые подразумевают работу с такими текстами. Нас используют педагоги, школьные учителя, по нам дают задание старшеклассникам. Школьник может получить задание: найти по определенной теме дневник своего сверстника и специальным образом дневник обработать, например, перенести в текстовый редактор и разметить его разными цветами: что есть утверждение, что есть оценка, что есть вывод. Так он получает навык критического осмысления исторического источника. С нами работают сценаристы. Мне еще очень нравится, мне очень лестно, что мы превратились в своего рода ловушку для увлекающихся умов. Я довольно часто слышу от друзей жалобы на то, что они вечером зашли на «Прожито» и обнаружили себя у экрана в середине ночи. Раньше так в себя уводила «Википедия», но у нас ещё живее материал.

— А есть идея выпустить какую-то концептуальную книжку именно в бумажном виде, например, «9 сентября 1922 года», что происходило в этот день на основе дневников, или что-то подобное?

— Очень много идей по этому поводу! Мы хотим делать публичные читки дневников по определенным темам, или, действительно, связанные с конкретным днём. У нас такое было: например, публичная читка записей про начало войны в дневниках советских граждан. Сейчас по результатам наших встреч в Музее ГУЛАГа Илья Венявкин делает подборку из нескольких дневников подростков тридцатых годов. Надеюсь, в следующем году мы выпустим книжку, дневники первого советского поколения. У нас есть уже одна книжка, «Дневник токаря Белоусова», выпущенная издательством «Common place» - около-фаланстерское издательство, они нас поддержали еще до открытия сайта, много нам нашли волонтёров. Хотя что это довольно типичный для своего времени дневник, издание приняли очень тепло. Книги тоже нам надо издавать, но это не первоочередная наша задача.

Мы очень спокойно относимся к тому, чтобы наши материалы использовали. Если люди хотят это публиковать, ссылаются на нас, выставив наш логотип – мы не против. По нам сейчас пишется куча дипломов корпусными лингвистами, этим направлением сейчас занимается моя коллега Наталия Тышкевич. То есть, мы долгое время создавали научный инструмент, а сейчас сами пытаемся курировать исследования по нашим дневникам. Наталия – активистка digital humanities [цифровые гуманитарные науки, область исследований на стыке гуманитарных и компьютерных наук; исследования в сфере цифровых гуманитарных наук обеспечивают сохранность культурного наследия с помощью цифровых технологий – прим. К.М.], корпусный лингвист, курирует нашу мастерскую в Высшей школе экономики. Мы сделали маленькую рабочую группу из студентов-лингвистов, вместе с которыми разрабатываем программное обеспечение для потоковой обработки текста. Волонтёр присылает текст, обработанный по нашим правилам, но для того, чтобы текст загрузить, нужно приложить некоторое количество усилий. Сейчас мы делаем программу, которая будет максимально адекватно работать с этим текстом, «упаковывать» его и загружать к нам в систему максимально детально размеченным.

— Последний вопрос по дневникам – насчет этической проблемы выпуска дневников как личных документов, что можно выпускать, что нет – каковы здесь для вас критерии?

— Проблема есть, она огромная. Мы сейчас с коллегами много обсуждаем эту тему. Все мы воспитаны по-разному и каждый по-своему воспринимает наши материалы. Наша изначальная цель – химически точная передача текста, мы всё издаем в авторской орфографии и пунктуации, не исправляем даже очевидные описки. Родственники вправе сокращать дневники – это та уступка, на которую мы вынуждены идти. Мы призываем людей к участию в общем деле, и это участие должно быть максимально для них комфортным. Если есть наследники, или сам автор (у нас публикуют дневники и ныне живущие люди, даже дневники девяностых годов) – расшифрованный текст мы высылаем им и сокращаем то, что они считают правильным сократить. Мы, конечно, боремся за то, чтобы всё оставить, но в конечном счете сокращаем, как нам говорят.

А если никого, ответственного за рукопись, нет, то начинаются некоторые сложности. Что касается дневников, условно, «старых», тут нет проблем, мы публикуем всё как есть. Если речь идет о дневниках, в которых упоминаются ныне живущие люди, или есть то, что может травмировать третьи лица, приходится принимать сложные решения. Тематика сложных текстов – то, что связано с супружескими изменами, вообще интимной сферой и еще с подозрением кого-то в стукачестве. Хорошо, что пока все тексты, в которых эти сюжеты затрагиваются, относятся к текстам, о которых есть, кому позаботиться – или жив автор, или наследники.

— Но в целом дневники – это же личный жанр, то есть, может быть, человек совершенно не рассчитывал, что это кто-то опубликует. Вы все равно действуете с холодной головой, или есть какая-то самоцензура?

— Есть. Я закрыл по собственным вкусам один из дневников, очень эмоциональный, очень сложный. Нам его набрали, прислали, родственники были не против, но мне оказалось с этим текстом тяжело. Этот текст сейчас находится у нас в полузакрытом режиме – он есть на сайте, он участвует в поиске, но получить к нему полнотекстовый доступ нельзя. Мы называем это «корпусный режим». Это для нас, во-первых, способ решения вопросов, связанных с авторским правом, во-вторых, способ работы с текстами с высоким уровнем интимности и, в-третьих, самый комфортный способ взаимодействия с публикаторами. В этом режиме мы закрываем текст и никто не может получить к нему доступ, скопировать или прочитать. При этом текст участвует в поиске и, если в тексте есть, например, слово «шкаф», то читателю будут показываться только те записи, в которых оно встречается. Это очень комфортно для публикаторов: часто у них есть ограничения, договоры с издательствами, но на такое корпусное выкладывание они идут. Издательства даже отдают супер-новинки, например, первый том дневника Ольги Берггольц, вышедший пару месяцев назад. У нас с издательством «Кучково поле» договор, что мы выкладываем все их дневники, закрываем их и указываем в профиле автора ссылку на магазин издательства, и пишем, что «если вы введете промо-код ‘Прожито’, то получите скидку 20%». Это очень хорошая реклама, хороший способ популяризации, это форма, приемлемая и для нас, и для издательств.

— Некий трейлер…

— Да, именно так. И таким же образом мы выложили тот «проблемный дневник». Скорее всего, мы будем идти по пути сокрытия имён и увеличения уровня анонимности для сложных текстов. Например, мы должны сделать режим, в котором тексты будут выдаваться по поисковому слову, будет страница автора, на которой указаны все его данные, но выдача в поисковой форме не будет никак с этой страницей соотноситься – вместо имени автора будут указаны просто его пол и возраст. Например, «1 сентября 1939 года, мужчина, 35 лет».

— Да, интересно. Я хотел задать тогда еще один вопрос, уже не касающийся дневников. Вот вам, как историку, как кажется, чего сейчас не хватает исторической науке в России, каких исследований вы сами ждёте?

— Ух! Вы знаете, мне трудно судить за науку. На самом деле, я очень с краю, я «офицер инженерных войск». Было бы большой амбицией судить о стратегии и тактике. Но в том поле, в котором я работаю, мне хочется большей открытости и изменений каких-то мозолящих мне глаза традиций. Я с большой симпатией наблюдаю работу борцов за архивный доступ – за право фотографирования в читальных залах, за доступ к делам людей, пострадавших от репрессий в годы советской власти. Я сам в определенной степени и публикатор, и архивист – мечтаю о принципиальных изменениях в этой сфере, повышении уровня доступности материала, развитии архивных электронных справочных материалов.

В области исследовательской меня огорчает отсутствие представления о науке как об общем деле. В академической среде в меньшей степени развито стремление к коллаборации, чем мне бы хотелось. Люди, начиная заниматься наукой, часто стараются «держать собственную территорию». Человек садится на тему, достигает в её изучении каких-то успехов и начинает придерживать коллег, которые занимаются чем-то схожим.

Задачей публикатора часто становится не введение в оборот источника, а удовлетворение собственных авторских амбиций в комментариях к этому источнику. Я удивлен тем, что до сих пор продолжается традиция «закомментирования» текста. Мы в «Прожито» идём по пути уменьшения требований к качеству публикаций, но зато у нас настоящая фабрика по введению в научный оборот текстов. Мы каждый месяц выкладываем многие и многие авторские листы никогда не публиковавшихся дневников. Меня ранит, что очень важные, хорошие тексты находятся в разработке на протяжении многих лет, потому что люди малыми силами очень подробно комментируют эти тексты. Часто это получается очень непрагматично, выхлоп от этого процесса невеликий.

— Людям важнее свою какую-то интерпретацию дать?

— Да, в определенной мере это способ удовлетворения собственных амбиций. Мне хочется, чтобы информация была легкодоступна, мне кажется, в этом залог движения вперёд. Мне хочется цифровать, выкладывать, делать доступ к информации максимально удобным. Того же я жду от коллег, в 95% случаев я встречаю если не энтузиазм, то понимание и одобрение. Но те случаи, в которых я этого не нахожу, бывают довольно болезненными. Иногда человек запрещает нам выкладывать книгу, опубликованную лет десять назад региональным издательством, которая в Москве доступна лишь в одном экземпляре в Ленинской библиотеке… Он не хочет, чтобы дело его жизни было доступно в Интернете, потому что, по его мнению, это обесценит его работу. Но это очень хорошая публикация. Сталкиваясь с таким, я каждый раз немного унываю. Но мы придумываем максимально удобные и гибкие формы взаимодействия с исследователями и публикаторами, при которых их заслуги, приоритет, договоренности с издательствами не подвергаются риску. Мы можем закрывать текст и держать его закрытым годы. Мы можем брать на себя технические работы по подготовке текста, например, мы полностью набираем дневник, отдаём ему публикатору, публикатор указывает наших волонтёров как помощников, потом делает бумажную первую публикацию, с указанием того, что мы в ней участвовали, а текст у нас лежит в закрытом виде. Я стараюсь гасить в себе амбиции – мол, первопубликация, сенсационный материал…Мы пришли надолго и лучше будем делать дело с меньшей для себя выгодой, тише, но зато мы соберём рано или поздно всё.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Михаил Мельниченко, Неклюдов, анекдоты, архив, волонтеры, дневники, история, фольклор
Subscribe

Posts from This Journal “история” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments

Bestlus_granny

July 17 2017, 15:13:19 UTC 2 years ago

  • New comment
Я у Михаила перевожу в электронный вид дневники Бориса Ивановича Вронского, интереснейшего человека, геолога, работавшего с Билибиным на золотой Колыме. С Михаилом и его проектом меня познакомила дочь Бориса Ивановича, за что я ей искренне признательна.