Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Виктор Шкловский: "Я пишу о том, что бытие определяет сознание, а совесть остается неустроенной"

Виктор Борисович Шкловский (1893-1984) — русский советский писатель, литературовед, критик, киновед и киносценарист. Ниже приводится фрагмент из его книги "Третья фабрика" 1926 года.



Я ПИШУ О ТОМ, ЧТО БЫТИЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ СОЗНАНИЕ, А СОВЕСТЬ ОСТАЕТСЯ НЕУСТРОЕННОЙ

Марк Твен всю жизнь писал двойные письма— одно посылал, а другое писал для себя, и там писал то, что думал. Пушкин тоже писал свои письма с черновиками. Последние дни осени. Они шумят засыхающими листьями на переулках Скатертном, Чашниковом Хлебном. (Как-будто выметают непринятые руко-писи.) Кто-то играет на скрипке. Я не имею права это скрывать. В зеленом нираже фонарей идут рядом со мной кадры улиц. Я иду: пою как романс.

Нет, ты мне совсем не дорогая,
Милые такими не бывают.

В редакциях фанерные перегородки. Мысли в комплектах. Так не бывает, что вышел откуда-нибудь, и на улице не было бы лучше. Я теку, как резиновый зашмыганный рукав. Книга будет называться „Третья фабрика". Во-первых, я служу на 3-й фабрике Госкино. Во-вторых, названье объяснить не трудно. Первой фабрикой для меня была семья и школа. Вторая „Опояз". И третья — обрабатывает меня сейчас. Разве мы знаем, как надо обрабатывать человека? Может быть, это правильно —заставлять его стоять перед кассой. Может быть, это правильно, чтобы он работал не по специальности. Эго я говорю своим, а не слоновым голосом. Время не может ошибаться, время не может быть передо мной виноватым. Это неправильно говорить: „Вся рота идет не в ногу, Один прапорщик в ногу". Я хочу говорить со своим временем, понять его голос. Вот сейчас мне трудно писать, потому что обычный размер статьи будет скоро достигнут.

Но случайность нужна искусству. Размеры книги всегда диктовались автору. Рынок давал писателю голос. Литературное произведение живет материалом. Дон-Кихот и „Подросток" созданы не свободой. Необходимость включения заданного материала, неволя вообще создают творчество. Мне нужна свобода конструкторская. Нужна свобода для выявления материала. Я не хочу только делать из камней венские стулья. Мне нужны сейчас время и читатель. Хочу писать о несвободе, гонорарных книгах Смирдина,о влиянии журналов на литературу,о третьей фабрике - жизни. Мы („Опояз") не трусы и не уступаем давлению ветра. Мы любим ветер революции. Воздух при 100 верстах в час существует, давит. Когда автомобиль сбавляет ход до 76, то давление падает. Это невыносимо. Пустота всасывает. Дайте скорость. И дайте мне заниматься специальными культурами. Это не правильно, когда все сеют пшеницу. Я не умею говорить слонячим писком. Не правильно беречь искусство. Нам не по дороге с золотообрезанным Абрамом Эфросом. Это почти все.


ПИСЬМО ТЫНЯНОВУ

Мой милый Юрий, это письмо я пишу тебе не сейчас, а прошлой зимой: письма эти обозначают здесь зиму. Начну не с дела, а с того, кто потолстел и кто играет на скрипке. Потолстел я. Сейчас ночь. Я перешагнул уже порог усталости и переживаю нечто, напоминающее вдохновение. Правда, в мою голову вписаны две цифры, как в домовый фонарь. Одна — однозначная— сколько мне надо денег. Другая — двухзначная— сколько я должен за квартиру. Положение очень серьезное, нужно думать — хотя на ходу, а все равно думать. Мне очень нравится твоя статья о литературном факте. Это хорошо замечено, что понятие литературы — подвижно. Статья очень важная, может быть решающая по значению. Я не умею пересказывать чужие мысли. О выводах из твоей статьи ты мне напишешь сам, а я напишу тебе о своем искусстве не сводить концы с концами.

Мы утверждаем, кажется, что литературное произведение может быть анализировано и оценено, не выходя из литературного ряда. Мы привели в своих прежних работах много примеров, как то, что считается „отражением", на самом деле оказывается стилистическим приемом. Мы доказывали, что произведение построено целиком. В нем нет свободного от организации материала. Но понятие литературы все время изменяется. Литература растет краем, вбирая в себя внеэстетический материал*. Материал этот и те изменения, которые испытывает он в соприкосновении с материалом, уже обработанным эстетически, должен быть учтен.

Литература живет, распространяясь на не-литературу. Но художественная форма совершает свое-образное похищение сабинянок. Материал перестает узнавать своего хозяина. Он обработан законом искусства и может быть воспринят уже вне своего происхождения. Если непонятно, то объясним. Относительно быта искусство обладает несколькими свободами: 1) свободой неузнавания, 2) свободой выбора, 3) свободой переживания (факт сохраняется в искусстве, исчезнув в жизни). Искусство использует качество предметов для создания переживаемой формы. Трудность положения пролетарских писателей в том, что они хотят втащить в экран вещи, не изменив их измерения.

Что касается меня, то я потолстел. Борис все играет на скрипке. У него много ошибок. Первая — общая с моими работами — неприятие во внимание значения внеэстетических рядов.
Совершенно неправильно также пользоваться дневниками для выяснения пути создания произведений. Здесь есть скрытая ложь, будто писатель создает и пишет сам, а не вместе со своим жанром, со всей литературой, со всеми ее борющимися течениями. Монография писателя — задача невозможная. Кроме того, дневники приводят нас к психологии творчества и вэпросу о лаборатории гения. А нам нужна вещь. Отношение между вещью и творцом тоже нефункциональное. Искусство имеет относительно писателя три свободы: 1) свободу неусвоения его личности, 2) свободу выбора из его личности, 3) свободу выбора из всякого другого материала. Нужно изучать не проблематическую связь, а факты. Нужно писать не о Толстом, а о „Войне и Мире". Покажи Борису письмо, я с ним обо всем этом говорил. Ответь мне, только не тяни меня в историю литературы. Будем заниматься искусством. Осознав, что все величины его есть величины исторические.

Р. S. Личная жизнь напоминает мне усилия разогреть порцию мороженого.


ПИСЬМО БОРИСУ ЭЙХЕНБАУМУ

Я буду писать тебе о сказе. Ты определяешь сказ, как установку в повествовании на устное слово. Но если это и верно, то все же разве можно сказ рассматривать вне сюжета? „Бригадир Жерар" Конан-Дойля основан на двух планах: 1) рассказ о подвиге, 2) пародия на эти рассказы, мотивированные „сказом". Все подвиги оказываются ошибкой. Рассказчик нужен для иронии. То же мы видим в „Блохе" Лескова. Вещь заперта на то, что подко-ванная блоха уже не танцовала. „Сказ" дает воз-можность осуществить второе ироническое восприя-тие якобы патриотической вещи. Таким образом сказ является (часто по крайней мере) сюжетным приемом и не может рассматриваться вне сюжета. „Сказ" обосновывает также (часто) систему образов. Сказ перерабатывает сюжет, создавая из первоначального плана один из сюжетных моментов: дело не в сказе. Не в границах деления. Метрики нет, рифмы нет, образа тоже, есть процесс. Я говорю неточноу Но вся наша работа идет на стягивание приемов, на то, что нет материи и энергии, или, во всяком случае, на то, что есть тепловой эквивалент единицы работы. Виноградов этого не понимает.

Объяснительная записка

Почему сюда попало это письмо. В Дании есть город Копенгаген. В нем жил Андерсен. Страна такая маленькая, что в ней, вероятно, дают на железной дороге только полбилета. Тогда там меняли фонари с ворванью на газовые. „Далее, ради бога, далее от фонаря", — писал Гоголь в своей классической повести „Невский проспект"... — „и скорей, сколько можно скорей, проходите мимо. Это счастье еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом". Но, кроме того, фонарь, как видно, был романтик. Особенно, когда его сменили газовым. Отставному фонарю звезды сделали подарок. Если зажечь в нем восковую свечу, то он обращался в волшебный фонарь (нечто вроде кинематографа). А дождь сделал другой подарок... „когда все надоест — сказал он, — пожелай и рассыпешься". Фонарь был получен сторожем — героем труда на пенсии. Фонарь любил сторожа и хотел быть для него кинематографом. Сторож любил фонарь и наливал в него иногда ворвань. Но зачем в уличном фонаре зажечь свечу?
Фонарь ходил по редакциям...

Он говорил: „Нет, я не кинематограф, я прожектор. Я не умею освещать комнату, я исследователь... Мое остроумие мне надоело. Остроумие ато сближение несходного. Я изобретатель в искусстве... Мне негде светить. И вот я зажег себе свечу в середине книги. Что же касается бытия, то оно действительно определяет сознание. А в искусстве часто противопоставляется ему. Голова моя занята ежедневным днем. Лучшее в жизни утренний чай. Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся.
Приемка по весу.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Тынянов, Шкловский, Эйхенбаум, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Шкловский” Tag

promo philologist 02:08, Воскресенье 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments