Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Натан Щаранский: "Я призываю всех быть твердыми до конца в борьбе со злом" (1986)

Натан Щаранский (при рождении Анатолий Борисович Щаранский; род. 20 января 1948 года, Сталино) — советский правозащитник, диссидент, отказник 1970-х — 1980-х годов. В середине 1970-х Щаранский был одним из инициаторов создания Московской группы по контролю за соблюдением Хельсинкских соглашений в области прав человека, помощником и переводчиком академика Андрея Сахарова. После репатриации в Израиль в 1986 году — государственный и общественный деятель, депутат кнессета, министр, писатель. Кавалер двух высших американских наград — Золотой медали Конгресса США (1986) и Президентской медали Свободы (2006). Ниже размещена беседа Натана Щаранского с поэтом и диссидентом Натальей Горбаневской. Текст приводится по изданию: "Континент", 1986. №50.



- Толя, вы отсидели почти девять лет из 13-ти, к которым вас приговорили по обвинению в шпионаже. Наконец, в феврале 1985 года вас освободили, притом не просто освободили, а в рамках «обмена шпионами». Естественно, на Западе ни для кого не был секретом совершенно липовый характер как предъявленного вам обвинения, так и включения вас советской стороной в «обмен шпионами». Тем не менее, на страницах западной печати случалось встретить - даже со стороны журналистов, которые, радуясь факту вашего освобождения, возмущались его формой, - оценку этого освобождения как «гуманного шага советского руководства». Видите ли вы в этом хоть какой-то гуманизм?

- О каком же гуманизме может идти речь! Меня арестовали по грубо фальсифицированному обвинению, чудовищному обвинению. Запугивая расстрелом, пытались меня деморализовать, сломать и использовать потом в борьбе с моими друзьями, в компрометации западного общественного мнения и т. д. и т. п. А когда им это не удалось, они стали использовать меня, просто как используют террористы своих заложников, в попытке шантажировать Запад, давить на него, получить как можно большие уступки. Их шантаж не был успешным, и не только из-за моей позиции, но и благодаря мощной кампании, которая поднялась, кампании поддержки евреями, неевреями, политическими деятелями Запада. В итоге, они пришли к мысли, что в их же собственных интересах меня освободить, и постарались за это получить хотя бы что-нибудь. Одним словом, они вели себя как обанкротившиеся террористы. Так что ни о какой благодарности не может быть и речи.

- На Западе очень хотят верить в доброту и гуманность советского руководства. Кроме чисто западной наивности, тут срабатывают и прямые меры дезинформации. Как раз вокруг вас в первую же неделю вашего пребывания за пределами Советского Союза развернулся шумный скандал, связанный с дезинформацией. Две газеты - итальянская «Коррьере делла сера» и парижская «Журналь дю диманш» - опубликовали подробное «интервью» с вами, якобы проведенное в «высоких кругах» Израиля и ставшее доступным прессе в результате утечки. В этом интервью вам в уста вкладывались слова о том, как замечательно живется в советских лагерях, где заключенных кормят мясом...

- Да-да, я сейчас только вспоминаю: мне это сообщили, я в каком-то интервью тотчас же опроверг. Я всю первую неделю непрерывно давал интервью и говорил как раз о том, как ухудшились за все эти годы условия в лагерях. Поэтому, откуда все это взялось, - легко понять.

- Когда принялись выяснять это конкретное «откуда», оказалось, что это некое лондонское, никому особенно не известное агентство печати, которому предоставил текст опять-таки «некий» Николас Бенедикт - как отвечали в агентстве по телефону, «очень известный журналист, который работает под псевдонимом». Но еще через пару недель при наборе номера агентства автоматический голос стал отвечать, что по этому номеру никого и ничего нет, и агентство вообще исчезло. Ожидали ли вы, что в первые же дни на Западе столкнетесь с такого рода приключением?

- На Западе КГБ имеет возможность проводить свои провокации. Всем хорошо известно, что, например, Виктор Луи устраивал всякие провокации вокруг мемуаров Аллилуевой - это еще за много лет до моего ареста, еще какие-то другие, - теперь устраивает вокруг Сахарова, с этими псевдофильмами о его прекрасной жизни в Горьком. Но что поделаешь? Это оборотная сторона свободы и демократии, которыми могут пользоваться не только честные и порядочные люди, но и прямые агенты КГБ.

- Но вот то, что так легко поддались на удочку...

- А, вот это  - да!

- Скажем, «Журналь дю диманш» - газета несерьезная, полубульварная, но «Коррьере делла сера» - газета очень авторитетная, отнюдь не просоветская, ее главный редактор был корреспондентом в Москве и разбирается что почем. И вдруг он спокойно печатает это интервью, в котором вы «рассказываете» то, чего уж никак не могли рассказать.

- Тут, может быть, две причины. Первая, меньшая, - то, что западная пресса (это я хорошо увидел за время со своего приезда) вообще очень ориентирована на сенсацию. Поэтому если я завтра, например, выйду голым, то это, наверно, появится на первых страницах всех газет. Или если вдруг скажут, что я «перекаялся» и стал коммунистом, никто ничего не будет проверять: сначала опубликуют, а только потом станут выяснять - просто потому, что испугаются, как бы кто другой не опубликовал это первым. Но, когда речь идет о газете, как вы говорите, серьезной, тут может быть и другая причина, тоже серьезная, характерная не только для прессы, но вообще для Запада. Я проведу аналогию с тем, что происходит во время следствия. Человека допрашивает КГБ, запугивает, он, естественно, начинает бояться - за свою жизнь, за то, что будет долго сидеть, - а те на него давят. Он, боясь, начинает искать возможности с ними посотрудничать, начинает думать: это такие же люди, у них такие же принципы, ну, они любят коммунизм, а я, скажем, люблю капитализм, но неужели нельзя договориться? - и начинает за них искать аргументы, убеждать себя: а почему бы не вступить с ними в компромисс?

И точно так же Запад, боясь ядерной войны - а как же ее не бояться? - начинает сам себя пытаться обманывать: что-де, в конце концов, Советский Союз - такая же страна, как все остальные, которая тоже не хочет войны, - и при этом забывает о совершенно иных моральных принципах, на которых эта система построена. И принимается искать всякий предлог для самооправдания за свой страх, и начинает интуитивно «видеть» изменения к лучшему, принимать желаемое за действительное. Это происходит на высоком политическом уровне - не исключено, что это происходит и на уровне средств массовой информации. Я сам не читал этой статьи - этого «интервью», мне тогда было, честно сказать, не до этого, но думаю, что объясняется это именно так.

- Почти девять лет лагеря и тюрем - это очень тяжело, мучительно - как физически, так и психологически. Но я хотела бы спросить, считаете ли вы эти годы потерянными? Или они стали для вас еще чем-то, кроме страданий и мучений?

- Рисовать все это одной черной краской категорически нельзя. Были трудные моменты: морально трудные - особенно в самом начале, после ареста; физически трудные - особенно после моей 110-дневной голодовки, когда я чувствовал, что просто умираю, и тут они, буквально в последний момент, пошли на уступки. Очень тяжело было думать о том, насколько тяжелее моей жене, как бесцельно проходят у нее эти годы, - но каждое ее письмо подтверждало, что и для нее эти годы проходят не бесцельно. Что я имею в виду? Эти годы были наполнены очень сильными чувствами, была возможность испытать себя в экстремальных ситуациях, понять, что такое в чистом виде добро и зло, что такое настоящая любовь, и что такое настоящая ненависть, и что такое настоящая дружба.

В лагере я взаимодействовал с людьми самых разных направлений мысли, религиозных и национальных ориентаций. Это был уникальный опыт - опыт поиска общих ценностей, поиска того, как люди могут сосуществовать и противостоять злу. Ну и, конечно, очень часто я попросту испытывал огромный интерес к этой жизни, чистое любопытство. Находясь под угрозой расстрела, когда я себя немножечко укрепил и приспособил к этой ситуации, я тоже начал испытывать чисто человеческое любопытство: а как же это дальше будет развиваться? как же я себя поведу? как же они себя поведут? Я чувствовал себя не просто слепым участником, а как бы режиссером этого действия. И я скажу: это были девять лет очень интересной жизни.

- Помню, когда я вышла из психиатрической тюрьмы, меня спросил Алик Вольпин: «Вот ты просидела два года с небольшим, а лагерного срока тебе дали бы три года. Ты по-прежнему убеждена, что лучше было получить лагерь, три года лагеря?» Я ответила: «Даже семь». Ваши слова для меня являются некоторым подтверждением: в лагере все же жизнь, его можно вспоминать, за проведенные вами там годы вы не уставали интересоваться и любопытствовать, а психиатрическая тюрьма - это черная дыра. Черная дыра в прошлом, черная дыра в том настоящем, которым было тогда нынешнее прошлое, и какая-то тень над сегодняшним настоящим. Именно поэтому я хотела бы спросить вас о человеке, который пошел в лагерь и тюрьму за то, что защищал людей от психиатрических репрессий, - об Анатолии Корягине? Вы были с ним одновременно в Чистопольской тюрьме. Вы его встречали?

- Я чуть-чуть отступлю назад. Вы не помните, но я с вами встречался один раз, когда вышла из лагеря Сильва Залмансон. Я приехал с ней познакомиться, вы были там, и я вас спросил: «А как вы думаете, тяжелее ли это, чем обычная тюрьма?» - потому что это была моя первая встреча с человеком, который сидел в психушке. И вы мне ответили, что считаете, что это намного тяжелее, потому что нет срока, потому что вам дают какие-то уколы или таблетки, кажется, и вы не можете собраться, сконцентрироваться. Вы говорили, что вот вам надо было написать письмо, а вы не можете собраться с силами. И я потом каждый раз вспоминал: когда не мог написать письмо, потому что они не давали, вспоминал, что вы не могли написать письмо по совсем другим причинам. Это к слову. Я сравнивать не берусь - у меня нет опыта сидения в психушке. Что касается Анатолия Корягина, то я с ним встречался, но не лично: мы перестукивались с ним азбукой Морзе или переговаривались через унитаз.

Должен сказать, что это исключительно мужественный человек, который занимает очень твердую позицию. 10 декабря 1982 года он заявил - написал письмо Генеральному прокурору или, кажется, в президиум Верховного Совета, - что он считает норму 96 - это самая низкая норма, которую в тюрьме дают в карцере или на строгом режиме, - пыткой, что он как врач, который всегда боролся против психиатрических и иных пыток, считает, что обязан протестовать единственным доступным ему способом: каждый раз, когда он будет получать пищу по норме 96, он будет отказываться ее брать и тем самым будет начинать голодовку, и только тогда, когда они ему станут давать еду, которая позволит ему выйти из этой голодовки, восстановить свои силы, он начнет ее принимать. В результате, у него была одна длительная, шестимесячная голодовка - мы поддерживали его: проводили голодовки солидарности, писали заявления протеста, вели переговоры с администрацией тюрьмы.

В конце концов, в момент этакой полуоттепели, которая продолжалась месяц-полтора, вскоре после прихода Андропова к власти - наш начальник тюрьмы вообще тогда повесился, у них были большие чистки, все они были напуганы, - они пошли на уступки, в частности, в вопросе с Анатолием Корягиным, и создали ему возможность выйти из голодовки. После шести месяцев. А потом началась другая голодовка, и примерно на шестой или седьмой месяц ее я уезжал в лагерь и не знал, как это кончится, - он мне тогда простукивал, что он как
врач не сомневается, просто чувствует, что с искусственным питанием в него вводятся психотропные средства, которые подавляют волю и делают человека слабее. Но он держался. Потом он приехал в лагерь, и у меня было сообщение, что в лагере к нему вроде бы более или менее нормальное отношение. И тут меня освободили. И когда я оказался на Западе, я узнал, что в то самое время, когда к нему было якобы «более или менее нормальное отношение», ему на самом деле продлили срок. Анатолий Корягин - это человек, у которого из всех, кого я встречал в тюрьме и в лагере, была одна из самых твердых позиций в его противостоянии злу.

- Мы обычно кончаем наши интервью вопросом: «Что хотели бы вы сказать читателям нашего журнала?» На этот раз я хочу сузить этот вопрос. Я думаю, что среди читателей «Континента» - я не говорю о тех, кто на Западе, - есть такие, кто никогда не сидел, но зато будет сидеть. Что вы хотели бы им сказать?

- Я хотел бы им сказать, что ситуация этой абсолютной изоляции от внешнего мира по-своему очень тяжела, но они не должны никогда забывать, что главное - это не физический контакт с внешним миром, главное - это та духовная связь, те моральные принципы, которые нас, людей добра, связывают в нашем противостоянии злу. Я убедился на своем собственном опыте, что - как бы нас ни изолировали - если мы тверды в этих принципах, если мы не идем ни на какие компромиссы, чувствуем твердо ту границу, которая отделяет нас от них, то мы всегда можем остаться изолированными от КГБ, даже находясь в кабинете следователя, и всегда можем быть вместе со своими друзьями. И можно выстоять. Я в этом убедился, и я призываю всех быть твердыми до конца в борьбе со злом.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Анатолий Корягин, Горбаневская, Натан Щаранский, СССР, диссиденты
Subscribe

Posts from This Journal “диссиденты” Tag

Buy for 100 tokens
Д.Г. Россетти. Дом Жизни. В 2 кн. + буклет (формат 70×90/16, объем 392 + 584 стр.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. Данте Габриэль Россетти (1828-1882) — выдающийся…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment