Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Андрей Сахаров: "Милиционер сидел в коридоре перед нашей дверью все семь лет неотлучно"

Первая часть беседы Николаса Бетелла с академиком АН СССР, диссидентом Андреем Сахаровым и его женой Еленой Боннэр. Текст приводится по изданию: "Континент", 1987. №52.



Н. Б. Какие контакты были у вас за годы вашей жизни в Горьком?

А. С. Несколько раз приезжали физики из Москвы для научных контактов, а в последний период, месяцев семь-восемь, никого не было. После Люсиного возвращения из-за границы мы были лишены каких-либо контактов, буквально ни с кем не общались, за одним лишь исключением. Тут был проездом мой университетский товарищ. Он нарочно прошел мимо моего дома, под моими окнами. Я увидел его, мы с Люсей выскочили, и нам дали возможность поговорить на улице. Это было для нас большим событием - единственный контакт за семь долгих месяцев.

Н. Б. Ваши друзья не могли прийти к вам домой?

А. С. Мы и не пробовали просить разрешения у милиционера для моего товарища. Мы боялись, что, если мы подойдем к милиционеру с просьбой, его схватят и увезут.

Н. Б. А что, в подъезде был милиционер?

A. C. Милиционер сидел в коридоре перед нашей дверью все семь лет неотлучно. Стоял такой столик на лестничной площадке, и за ним, спиной к нашей двери, сидел милиционер. Выхожу я или Люся - он сидит неподвижно, не поворачивается, не здоровается. Утром один из нас выходил за газетой, которую почтальон оставлял у него на столике (ему было запрещено звонить в нашу дверь), и «наш» милиционер молча протягивал газету через плечо. Странное общение!

Н. Б. Но в последние месяцы у вас были контакты с несколькими советскими журналистами. Когда они начались?

А. С. Не контакты, скорее-попытка контактов. В начале октября пришло письмо из «Нового времени», не на редакционном бланке, а на обычном листе бумаги, с предложением написать статью по вопросам моратория ядерных испытаний.

H. Б. По нашему телевидению показывали вашу встречу с одним ученым по этим вопросам. Пленку, кажется, передал Виктор Луи.

А. С. Но я ни с каким ученым по этому поводу не беседовал!

Н. Б. Это было в связи с предложениями Горбачева по разоружению, и вы говорили, что более или менее поддерживаете инициативу Горбачева.

А. С. Я утверждаю, что ни с каким ученым об этом не говорил. Я думаю, что речь идет о моем разговоре с доктором Обуховым, главным врачом больницы, где я лечился. Я не знал, что идет запись. Это было, когда Елена Георгиевна получила разрешение на выезд. Я вместе с ней приехал в больницу на обследование. Эта съемка - просто провокация. Обухов затеял со мной этот разговор специально для тайной съемки. То, что я говорил, подверглось затем искусному монтажу. Люся потом, когда вернулась с Запада, рассказала мне об этом фильме. Часть моих высказываний была вырезана, и общий смысл искажен. А выглядела эта беседа невинно - Обухов как бы занимал меня разговорами, пока Люсю осматривали. По существу же, я говорил тогда то же, что и сейчас говорю. Кстати, Люся рассказывала, что на пленке русский текст был не всюду стерт, и перевод не вполне соответствовал моему тексту.

Н. Б. Что произошло с Еленой Георгиевной после ее приезда с Запада?

А. С. Она вернулась 4 июня, и после приезда в Горький ее уже никуда не пускали. Она отправила из Европы в Москву багаж, но ее даже не пустили получить его.

Н. Б. А когда вы в последний раз разговаривали с Обуховым?

A . C . Где-то в марте. Я ездил в больницу на лечение зубов, а он воспользовался этим приездом, чтобы пытаться взять у меня какие-то извинения за письмо Александрову. После приема у зубного он попросил меня зайти к нему в кабинет, где сидело еще два человека. Он сначала попросил меня написать благодарность зубным врачам за то, что они поставили мне протез, а когда я это сделал, завел разговор о письме Александрову.

Н. Б. Благодарность за эти вот золотые зубы?

А. С. Да. У меня уже был раньше протез, но он сломался. А в Горьком починить зубы трудно. В 1985 году, уже после решения о Люсиной поездке, когда меня выписали из больницы, он предложил, чтобы мне поставили протез в его больнице. Это, мол, проще. Я согласился, а теперь знаю, что надо было отказаться, ибо и это было использовано для киносъемок. Следующий прием у зубного был назначен на июнь, но я послал телеграмму, что отказываюсь прийти.

Н. Б. А статью для «Нового времени» вы написали?

А. С. Я на их предложение просто не ответил. А потом последовало предложение, переданное через академика, теоретического физика, Виталия Лазаревича Гинзбурга. Он сообщил мне в письме, что к нему обратился начальник отдела науки «Литгазеты» Мороз с пожеланием взять у меня интервью по общеполитическим вопросам. Я послал в ответ Гинзбургу телеграмму, что интервью с петлей на шее я не даю. Я считал, что это какая-то игра со мной.

Н. Б. А были и другие попытки?

А. С. Нет, других попыток не было. Уточню, что приглашение от «Нового времени» было в начале октября, а письмо от Гинзбурга - в ноябре 1986 года. Наверное, в это же время было принято решение о нашем освобождении, и власти хотели получить какие-то дополнительные гарантии. Вряд ли это была инициатива Горбачева, скорее - кого-то пониже рангом. Это их постоянная тактика - стремиться получить, как у нас говорят, максимум навара.

Н. Б. Ходили слухи, что ваше освобождение было отложено из-за выхода книги Елены Георгиевны.

А. С. Я думаю, что это никак не связано. Может быть, это даже нарочно писали.

Н. Б. Это Луи говорил.

А. С. Ах, Луи. Ну, он всегда такие вещи говорит. На самом деле, книга Люси никак не могла служить препятствием.

H. Б. Итак, после двух попыток привлечь вас к сотрудничеству больше ничего не происходило?

A.C. Ничего, вплоть до звонка Горбачева.

Н. Б. Расскажите об этом поподробнее.

А. С. В половине одиннадцатого, вечером 15 декабря, раздался звонок в дверь, и вошли три человека. Двое были с телефонной станции, техники, а третий - гебист.

Н. Б. И они не дали никаких объяснений, почему они явились так поздно вечером?

А. С. Понимаете, мы же были там, как заключенные. Какие уж тут объяснения!

Н. Б. И они долго возились?

А . С. Да нет, все было сделано очень быстро. Все делалось временно, они даже провод не закрепляли. А перед уходом гебист сказал: «Завтра около десяти вам позвонят». Он сказал это под самый конец, видно, боялся, что мы станем возражать: мол, никаких звонков нам не надо.

Н. Б. Вы боялись, что будет новая попытка взять у вас интервью?

А. С. Не боялся, чего мне бояться. Я просто отказался бы давать интервью, и все. Но я сразу подумал, что будет звонить Горбачев.

Н. Б. А были другие звонки утром, до Горбачева?

А. С. Нет, только в 9 утра позвонили с телефонной станции, сказали нам наш номер. Рабочие-то ушли, номера не оставив. Но потом, после звонка Горбачева, снова позвонили с телефонной станции, сказали, что наш номер изменяется, и дали другой номер.

Н. Б. В котором часу позвонил Горбачев?

A  C . Горбачев позвонил в три часа дня, когда я уже перестал ждать звонка, собрался идти за покупками, да и еще всякие дела были. Я уже решил, что ГБ передумало, а тут Горбачев и позвонил.

Н. Б. У вас не возникло мысли отказаться от разговора с Горбачевым?

А. С. Нет, такой мысли у меня не было. Вначале мне сказали: «Сейчас с вами будет говорить Михаил Сергеевич», и я сразу понял, что речь пойдет о моем освобождении.

H. Б. В этом разговоре вы говорили о судьбе политзаключенных, настаивали на их освобождении, говорили о трагедии Марченко.

E. Б. Он только об этом и говорил, о себе - ни слова.

А. С. Но я Горбачева поблагодарил, два раза - в начале разговора и в конце, поблагодарил за внимание. Получилось, однако, что разговор кончил я. Это даже как-то невежливо получилось. Я сказал «до свидания», и ему тоже ничего не оставалось, как попрощаться.

Н. Б. А о вашем будущем Горбачев ничего не говорил?

А. С. Он сказал: « У вас есть квартира, так что с жильем проблем не будет. Я подошлю к вам Марчука. Переезжайте в Москву и возвращайтесь к патриотическим делам».

Н. Б. Все годы вашей ссылки ваша квартира стояла пустая?

А. С. С отъезда Лизы, то есть уже пять лет.

Н. Б. И никто не смотрел за квартирой?

Е. Б. Никого туда и не пускали. Я выехала в Горький без теплых вещей, хотела потом, чтобы друзья пошли к нам на квартиру за моими вещами и выслали их мне в Горький, но никого так и не пустили. Я выехала в ссылку в блузке и курточке. Только когда в нашей московской квартире от ветра открылись окна и натекло внутрь, комиссия из домоуправления вызвала одну нашу приятельницу, чтобы в ее присутствии открыть дверь и прекратить потоп.

Н. Б. Так они что-то отремонтировали?

Е. Б. Ничего они не чинили. Вы разве не видите, что все тут разваливается? Если бы Горбачев знал, в какую квартиру мы должны вернуться, он не сказал бы, что у нас нет проблем с жильем. Ему было бы стыдно.

Н. Б. За шесть лет ничего тут не изменилось?

Е. Б. Ничего. У нас всегда была такая бедная квартира. Ни мебели, ничего. И всегда нам было тут тесно. Это же мамина квартира. Когда Сахаров здесь поселился, в этой двухкомнатной квартире жили мама, я, Алеша и Таня с Рэмой. Нас стало шестеро. Потом родился Мотинька, и было семь человек.

А. С. Но после рождения Мотиньки у Тани уже была квартира.

Е. Б. Ты забыл, что им угрожали и что они не могли там жить! Вообще, когда мы все тут жили, мы просто задыхались. Да и сейчас нам надо еще перевезти наши вещи и книги из Горького, и я не знаю, как они сюда влезут.

H. Б. После звонка Горбачева вы стали готовиться к переезду?

Е. Б. Ничего мы не готовились. И не переехали сразу, потому что я была больна и не выходила на улицу с начала декабря. И теперь я опять сижу дома. Даже за моим паспортом в МВД ездил Андрюша.

А. С. У нее же не было паспорта, только удостоверение ссыльной. Все забывают, что Люся была ссыльной и, когда ей выдавали удостоверение, у нее сняли отпечатки пальцев, как у преступницы. Но теперь никаких документов о том, что она была ссыльной, у нас не осталось. Даже ее приговор у нас украли. Видимо, они боялись, что этот приговор попадет на Запад и будет разоблачительным документом. Полное беззаконие! А сейчас, когда я приехал в милицию за Люсиным паспортом, в здании было пусто. Пока я поднимался на второй этаж, меня догнал милиционер и говорит: «Милиция не работает, никого нет». А я ему отвечаю: «Мне в 17-ю комнату. Я - Сахаров». Тут он сразу вежливо мне ответил: «Пожалуйста, пожалуйста».

Н. Б. А как вы знали, что надо туда поехать?

А. С. Нам позвонили по телефону и сказали, что надо поехать за Люсиным паспортом, причем захватить с собой ее удостоверение ссыльной. Я им удостоверение, они мне паспорт. Я спросил, есть ли какие-то документы, подтверждающие ее помилование. Мне было отвечено: «Никаких документов у нас нет, нам просто поручено вернуть вам паспорт». Конечно, они нарочно назначили свидание в нерабочий день, чтобы лишних свидетелей не было.

H. Б. Я слышал от вашей дочери, что у вас был серьезный разговор с Марчуком.

А. С. Этот разговор продолжался полтора часа. Марчук специально приезжал в Горький, но встреча была не в нашей горьковской квартире (теперь-то эта квартира, конечно, не наша, а ГБ! ) . Один горьковский академик устроил эту встречу у себя в Институте. За мной прислали машину, я там никогда раньше не был.

H. Б. Я знаю в общих чертах содержание этого разговора. Вы ясно дали ему понять, что продолжите свою борьбу за права человека.

Е. Б. Когда Сахаров ему это заявил, Марчук сказал такую фразу: «Если вы опять будете сосредотачивать свое внимание на негативных аспектах, вы окажетесь в вакууме среди своих коллег по Академии».

А. С. Очевидно, он хотел предупредить меня, чтобы я не слишком зарывался. Это не был прямой запрет, он не брал с меня никаких обещаний. И я думаю, что его предупреждение исходило не от Горбачева, а от органов.

Н. Б. Но все же Горбачев его послал...

А. С. Да, Горбачев сказал, что пришлет ко мне Марчука.

Н. Б. А были еще какие-то встречи с властями, с начальством?

А. С. Никаких.

Е. Б. После переезда в Москву мы, в основном, общаемся с западными корреспондентами, которые мешают нам жить и искажают наши слова. По русскому западному вещанию совершенно неправильно, просто тенденциозно неправильно передают слова Сахарова. «Свобода», «Голос Америки», «Немецкая волна» в своих комментариях как будто пытаются сказать, что освобождение Сахарова является результатом компромисса с его стороны. А для этого нет никаких оснований. Теперь Запад все время талдычит одну мысль, что освобождение Сахарова есть следствие смерти Марченко. Это совершенно неправильно. Так заявили Орлов и Щаранский, а вслед за ними повторяют все западные комментаторы. А на самом деле речь идет о несоизмеримых явлениях. Марченко - это одно великое нравственное явление.

А. С. Он был удивительный человек!

Е. Б. А Сахаров - совершенно другое явление, связанное с совершенно иными точками общения в мире. Он связан с научным сотрудничеством, с проблемами разоружения. В СССР есть только один независимый голос, который компетентно говорит о проблеме разоружения. Я, может быть, обижу многих наших диссидентов, но я утверждаю, что ни Орлов, ни Щаранский, ни Люда Алексеева, ни Иванов, Петров, Сидоров не компетентны в этой специфической, закрытой области. Сахаров никаких секретов не разбалтывает, но знает-то он несравненно больше, чем все мы. И его компетентность делает его совершенно особой фигурой. К истории Марченко это не имеет никакого отношения.

Н. Б. Так вы не считаете, что смерть Марченко ускорила ваше освобождение?

A.C. Это независимые процессы.

E. Б. Совершенно независимые. Освобождение Марченко тоже могло решаться Горбачевым, но на совершенно ином уровне. В освобождении Сахарова участвовал и высший генералитет, и высшее партийное руководство страны. А для освобождения Марченко - Андрюшенька, это действительно так! - достаточно было слова одного большого начальника.

А. С. Это совпадение во времени, случайное, смерти Марченко и моего освобождения как бы иллюстрирует противоречивость ситуации в стране.

Н. Б. Итак, вы вернулись шесть дней назад и пытаетесь теперь наладить вашу жизнь.

A.C. Мы еще ничего не пытаемся.

Е. Б. Жизнь наша еще не началась. Мы мечтаем, чтобы кончилась сенсация, чтобы прекратился поток журналистов. Сахарову работать надо, заниматься, завтра у него семинар.

Н. Б. Это будет ваш первый семинар ?

А. С. Нет, второй. На первом я был в день приезда, ровно неделю тому назад. Меня очень хорошо встретили коллеги. Я был в Физическом институте Академии наук, в теоретическом отделе. Там по вторникам регулярно проходят общемосковские теоретические семинары. До семинара и после семинара я разговаривал с коллегами, сотрудниками теоретического отдела. В о время семинара слушал научные доклады. Произошло такое совпадение, что один из научных докладов, который делал незнакомый мне молодой ученый по фамилии Шапошников, касался одной из тем, где я был родоначальником. У меня есть вклад не только в области чисто военных вопросов или управляемой термоядерной реакции, но и в фундаментальной науке.

Е. Б. Это западные журналисты всегда говорят: «Сахаров, отец термоядерной бомбы». Почему они ни разу в жизни не сказали: «Сахаров, отец мирной термоядерной энергии»? Я слушаю западные радиостанции с 1960 г. - никогда этого не говорили.

Н. Б. Вы считаете управляемую термоядерную реакцию самым важным своим вкладом?

А. С. Конечно. Но сейчас речь шла о достижениях в фундаментальной науке, об орионной асимметрии вселенной.

E. Б. Никогда не говорили, что Сахаров - родоначальник идеи об объединении прав человека и защиты мира.

A. C . B представлении к Нобелевской премии это сказано. Но вернемся к семинару. Мне было очень приятно, что молодой ученый в начале доклада сказал: «Как показал Сахаров в 1967 г., существуют три необходимых условия... и т. д.». Вот так начался доклад, а я сидел среди слушателей. Когда я пришел, меня встретили аплодисментами.

Н. Б. Вы поехали на семинар сразу по приезде?

А. С. Да. Поезд пришёл в Москву в семь утра, а в два часа я уже был в Институте.

Н. Б. А завтра тоже будет теоретический семинар?

А. С. Конечно. Завтра будет обсуждаться одна новая и важная теория, касающаяся элементарных частиц.

Н. Б. Вы будете слушателем или собираетесь читать доклады на этом семинаре?

A. C . Пока буду слушателем, иногда, на обсуждении, буду вопросы задавать.

Н. Б. И много людей там участвуют?

А. С. Это большой семинар. Участие принимают человек 10, а слушает человек 350.

Н. Б. Но в будущем вы будете и докладчиком?

А. С. Я надеюсь. Обычно научные работы, прежде чем посылать в печать, обсуждают на каком-либо семинаре.

Н. Б. А вы писали научные работы в Горьком?

А. С. Да, я писал статьи. Последняя из них была написана весной 1986 года.

Н. Б. Теперь эти работы могут быть напечатаны.

А. С. Они уже напечатаны. Все, что я делал в Горьком, уже напечатано в советских научных журналах. Мои коллеги из ФИАН а брали на себя техническую работу по оформлению этих статей.

Н. Б. Сколько работ вы написали в Горьком?

А. С. Немного, к сожалению. Шесть.

Н. Б. Конечно, вы были в отрыве от коллег и не могли обсуждать с ними ваши идеи.

А. С. Я обсуждал. Было несколько приездов физиков в Горький. Им разрешили меня навестить. За семь лет меня посетило человек десять, может, чуть больше. Видимо, со всеми ними проводился предварительный инструктаж, как они должны себя вести.

H. Б. Вы не говорили с ними о политике, только о науке?

А. С. Немного говорил...

Н. Б. Сейчас вам, конечно, будет легче работать.

А. С. В о всяком случае, я получаю возможность общаться с учеными, а это - необходимое условие для работы.

Н. Б А как было в Горьком с библиотеками и журналами?

A. C. Мне присылали очень много публикаций из-за границы и из Всесоюзного института информации, так что я не был обижен отсутствием литературы. Кое-что и Люся привезла.

Н. Б. Поговорим о вашей общественной позиции. Будете ли вы настаивать на амнистии для узников совести?

А. С. Да, это является моим непременным долгом. Я считаю, что амнистия окажет огромное влияние на общественный климат в стране и во всем мире. Но, кроме того, это вопрос просто справедливости, вопрос моего персонального долга по отношению к моим друзьям и единомышленникам. Если бы я мог спасти Марченко, я бы никаких усилий не пожалел. Но Марченко погиб, и очень важно, чтобы кончились страдания других людей и их семей.

Н. Б. Знаете ли вы, в каких условиях погиб Марченко?

А. С. Я думаю, что с ним произошло то же самое, что со многими другими. Самое высокое начальство дало пару месяцев назад указание его освободить, но начальство на уровне пониже и ГБ хотели напоследок его сломать или хотя бы сломать Ларису Богораз. Вместо того, чтобы сразу его выпустить, и тогда он остался бы жив, от Ларисы требовали каких-то заявлений, что она готова вместе с Марченко уехать в Израиль. А ведь Марченко уже 15 лет назад предложили уехать в Израиль по родственному вызову, и, когда он отказался, его арестовали и посадили. Через несколько дней после смерти Марченко мы с Люсей в Горьком смотрели по телевизору пьесу о декабристе Лунине. Там Лунину сообщают о его смертном приговоре, и перед ним, в камере, мысленно проходит вся его жизнь. И авторский голос за сценой говорит: «Хозяин раба всегда убежден, что раб готов убежать. Но иногда находится человек, который не убегает».

Речь идет о конкретных обстоятельствах биографии Лунина. Так вот, Марченко - это Лунин наших дней. Лариса не видела Марченко два года и восемь месяцев. Под разными предлогами ему отказывали в свидании. Ему всего-то полагалось два свидания в год, и легко было сказать, что он нарушил какие-то правила. Предлог всегда найдется. Марченко в течение двух лет и восьми месяцев никого с воли не видел, так и сидел в своей камере. 4 августа он начал голодовку. Он написал обращение к Венскому совещанию, требовал защиты своих прав заключенного. Его все время ломали, пытались добиться от него каких-то покаяний, признаний, его били. Сейчас вообще очень многих бьют. На этой изнанке жизни вообще никаких перемен не происходит. Все так же жестоко, как и раньше. Мы не знаем точно, как погиб Марченко, не знаем даже, снял ли он голодовку или не снял. Известно, что за несколько часов до смерти он подошел к двери камеры (то есть он мог еще вставать) и позвал врача. Его вывезли в больницу, не знаем, кормили ли его насильственно. Справки о причине смерти Ларисе не выдали, только разрешили похоронить мужа.

Н. Б. Это просто ужас. Но мы должны думать о будущем.

А. С. Да, мы должны думать о будущем. Сейчас как раз такое положение, когда западные правительства могут и должны требовать улучшений в вопросах о правах человека, об узниках совести, об эмиграции, просто о поездках. Орлов очень правильно пишет, что это нужно не только для СССР, но и для Запада тоже. Это одна из гарантий мира.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Анатолий Марченко, Горбачев, Гурий Марчук, Елена Боннэр, Лариса Богораз, Перестройка, СССР, Сахаров, диссиденты, правозащитники
Subscribe

Posts from This Journal “Сахаров” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments