Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Андрей Нуйкин. "Слово о достоинстве" (1989). Часть 1

Андрей Александрович Нуйкин (1931-2017) — советский и российский критик, писатель, публицист. Кандидат искусствоведения. Член Союза писателей СССР (1976), секретарь Союза писателей Москвы. Приобрёл широкую известность в начале 1988 года, опубликовав в двух номерах журнала «Новый мир» статью «Идеалы или интересы» (впоследствии работа вышла отдельной брошюрой). В 1988—1991 годах являлся одним из самых радикальных представителей перестроечной публицистики. Состоял в Комитете российской интеллигенции «Карабах». На парламентских выборах 1993 года был избран в Государственную Думу по списку "Выбора России", состоял в одноимённой думской фракции (ее возглавлял Егор Гайдар). Ниже размещена первая часть его статьи "Слово о достоинстве". Текст приводится по изданию: В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года. — М.: Кн. палата, 1989.



СЛОВО О ДОСТОИНСТВЕ

ОСКОРБЛЕННАЯ ГРУЗИЯ

Да простят меня родные изуверски убитых в Тбилиси, но из серии фотоснимков, опубликованных вскоре после событий «Московскими новостями», самое тягостное впечатление на меня произвел даже не тот страшный снимок, где запечатлено лицо матери, неспособной уже и плакать, а тот, где сфотографированы четверо «победителей» в бронежилетах, ведущих по улице столицы Грузии молодого грузина и молодую грузинку. Мужчина (с руками на затылке) смотрит прямо в объектив, и столько в этом взгляде попранной чести и оскорбленного достоинства, что смотреть в его глаза больно, хочется просить прощения за налоги, которые я тридцать шесть лет плачу, в частности на содержание армии. Женщина идет, гордо подняв подбородок, но опустив в землю глаза. Оба изо всех сил стараются переплавить свое унижение в презрение, и частично им это удается. Но только частично. Обоснованно выплескивая сейчас свой гнев по поводу физических жертв «кровавого воскресенья», мы, похоже, не оцениваем в полной мере трагизм жертв духовных — ту меру оскорбления, которое было нанесено нашей военщиной гордому грузинскому народу. Особенно — мужской его части.

Всех нас поразило, что из 16 убитых возле Дома правительства — 14 женщин. Самой старшей 70 лет, двум младшим — по 16. Одна из женщин ждала ребенка. Увы, оказалось, так получилось не по воле слепого случая. Многим юношам и мужчинам (использовав недолгое сопротивление, оказанное военным заранее разоруженной милицией и демобилизованными «афганцами») удалось прорваться сквозь сжимающееся кольцо спецвойск и десантников. Позже, отвечая на вопрос: «Как же вы бросили в такую минуту женщин и девочек?» — они с отчаянием оправдывались тем, что никогда просто в голову не могло прийти, чтобы у солдат поднялась рука на женщин. Объясните вы, которые сочиняли Указ о спецвойсках, как этим грузинским мужчинам теперь жить с сознанием, что они не смогли защитить своих женщин?

К прочим виновникам я ни с какими вопросами обращаться не собираюсь. Ни к тем инструкторам и стратегам, которые свой комплекс неполноценности, сформированный у них при встречах с афганскими мужчинами, решили, видимо, преодолеть, одержав «героические» победы над грузинскими девочками и старушками. Ни к тем, что так ретиво исполняли их преступные приказы. Пусть им вопросы задают следователи по особо опасным уголовным делам, профессия которых вынуждает их быть небрезгливыми. Мой разговор сейчас о другом — о том, что нам, разучившимся уже ужасаться любым преступлениям против человеческого тела, пора начать наконец учиться ужасаться и преступлениям против человеческой души. Они ничуть не менее болезненны и ничуть не менее губительны по последствиям.

ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ — ЭТО И ЕСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Многих публицистов, без колебаний вылезших из окопов при первом зове боевой трубы, коммунисты сусловской школы навеки заклеймили как осквернителей духовных колодцев, разрушителей святынь, идеологических диверсантов, пытающихся жаждой наживы подорвать веру в светлое будущее. Право слово, читая иные речи и «письма трудящихся», ощущаешь себя угодившим ненароком в Королевство кривых зеркал, где все повернуто задом наперед и кверху ногами. «Избирательная кампания показала еще недостаточно высокий уровень политической культуры некоторых слоев общества, неумение их пользоваться демократией... Почему-то многие демократию восприняли как вседозволенность, как делегированное им право не считаться с нашими правовыми, моральными и нравственными нормами»,— выражает на апрельском (1989 г.) Пленуме ЦК КПСС свое недовольство итогами выборов председатель Моссовета В. Сайкин.

Кандидатом в народные депутаты меня выдвигали коллективы и собрания жителей в трех московских и одном подмосковном округах. Так что об уровне политической культуры и уважения к «правовым, нравственным и моральным нормам» по крайней мере в шести подведомственных тов. Сайкину районах знаю не с чужих слов. А уровень наглости в фальсификации «выборов» выборщиков на окружное собрание Пролетарского округа, уровень запугивания непокорных инициативных групп, уровень клеветы, вранья, дирижирования околоаппаратной челядью, уровень беззакония в запретах и разгоне предвыборных митингов и манипулирования бюллетенями в ходе голосования можно, наверное, признать выдающимися. Так что, если тов. Сайкин, негодуя по поводу недостатка политической культуры, претензий на вседозволенность, нежелания считаться с законами и нормами нравственности, имел в виду аппаратчиков подведомственных ему районов, то с ним трудно было бы не согласиться.

Но в том-то и парадокс, что гнев его адресовался избирателям Москвы, впервые в истории Советской власти попробовавшим вопреки начальственным окрикам отнестись с доверием к соответствующим статьям советской Конституции. Такие вот получаются наши «нравственность и политическая культура». Очень они расходятся, как видите, с не нашими, теми, что приняты в остальном мире. В каком это «остальном»?! Тут-то меня, разумеется, и поймают на слове. Тут-то и выведут на чистую воду, обнародовав тайный замысел протащить под видом борьбы за общечеловеческие ценности смертоносную буржуазную идеологию, нехудо научившуюся коварно скрывать свою классовую ядовитость под маркой общечеловеческого. Недаром В. Сайкин на пленуме забил тревогу по поводу того, что «под видом приоритета общечеловеческих ценностей» у нас в ходе перестройки началось «бездумное перенесение на нашу социалистическую почву» чужих вредных семян.

Это не частное высказывание и не случайный поворот. Признание приоритета общечеловеческих интересов и ценностей перед лицом классовых, групповых, национальных, региональных — ключ к «новому мышлению», к которому призвал страну и мир XXVII съезд КПСС,— одно из наиболее важных, принципиальных и реальных достижений перестройки. Проходить молча мимо любой атаки на данный принцип мы не вправе. Цену игнорированию закона стоимости, товарно-денежных отношений, принципа материальной заинтересованности, экономической и правовой самостоятельности товаропроизводителя на том основании, что они буржуазны и вредны в условиях социализма, мы уже в какой-то мере (пусть и не до конца) осознали. Нищетой, экономической и технической отсталостью пришлось заплатить нам за верность «чистоте» социалистических принципов в сфере материальной.

Думается, что псевдосоциалистическая демагогия в сфере духовной обошлась нам еще дороже, только слишком уж неуловимая это субстанция — духовность, ее трудно измерить даже в том случае, когда она есть, отсутствие же ее легко вообще не заметить. А то даже и гордиться можно начать этим отсутствием, к которому- де социализм нас всех почему-то обязывает. Вспомним, в каких именно случаях совсем еще недавно в наших официальных формулировках мы употребляли словосочетание «социалистическая демократия»? Увы, обычно именно в таких, когда просто о демократии (без добавления эпитетов) говорить было неприлично. Вот сейчас-то мы можем заявить: «Больше демократии — значит больше социализма!» Просто демократии больше, не какой-то там особой, другим народам неведомой. Ибо поняли мы на собственной шкуре: социализм без демократии не вытанцовывается. Если уж он когда-нибудь возникнет, то только как высший этаж ее, демократии, только как ее высшее качество.

А когда мы прибегали к выражению «социалистическая законность»? Тогда, когда обнаруживался катастрофический дефицит просто законности, хоть какой-нибудь законности. И термин «социалистический реализм» наши казенные эстетики столь горячо отстаивали и «философски обосновывали» именно потому, что им мечталось возвести в непреходящий эталон произведения, с понятием «реализм» просто несовместимые. Совестливость, доброжелательность, терпимость мы клеймим как проявление «абстрактного» (буржуазного) гуманизма. «Конкретный» же (социалистический) был «лучше» лишь тем, что оказывался совместимым с официальным признанием полезности пйток, законами, требующими расстрела двенадцатилетних, высылкой целых народов и т. д., и т. п. О «защите чести мундира» мы говорили обычно только тогда, когда сталкивались с фактами защиты бесчестья его... Загадочная последовательность во вкладывании в слова смысла прямо противоположного общепринятому, не правда ли? И все, заметьте, под флагом утверждения социализма и борьбы с опасной для человечества буржуазной идеологией.

Дела давно минувших дней? Если бы! «Не санкционированные» клерками из райисполкомов митинги и демонстрации мы уже начали покорно трактовать вслед за аппаратчиками как «незаконные». Хотя незаконными являются в 90 случаях из 100 именно запреты, обращающие в фикцию гордые статьи нашей самой демократической в мире Конституции. Мужчины и женщины, мирно идущие по улице с лозунгами в защиту перестройки, читающие коллективно «Отче наш», поминающие в скорбном молчании отцов и дедов, замученных в сталинских застенках, у нас именуются экстремистами, а молодчики, по приказу фактически не выбиравшихся народом властей, молотящие мирных граждан дубинками, выкручивающие им руки, травящие их газами, рубящие саперными лопатками,— «силами правопорядка»!

Столь же перевернуто все с ног на голову и тогда, когда сторонников перестройки отчитывают за «попытки разрушить святыни», лишить неискушенную молодежь былых светлых идеалов.
— В учебниках истории оклеветана ленинская гвардия,— говорим мы.— Она не состояла сплошь из наймитов буржуазии, убийц и диверсантов!..
— Не очерняйте историю! — грозно одергивают нас в ответ трубадуры «героического прошлого», готовые как угодно (на практике) очернить и революцию, и большевиков, лишь бы образ палачей и доносчиков более поздних времен оставался «светлым».
— Социализм несовместим с нищетой, эксплуатацией, концентрационными лагерями, пытками, бесправием народа и полной его отстраненностью от управления обществом,— говорим мы.
— Не клевещите на социализм! — следует и тут окрик. Получается: совместим! И это проходит, как отстаивание «светлых идеалов социализма».
— Павлик Морозов — несчастная жертва преступной сталинской политики,— говорим мы,— на его во многом выдуманном примере воспитали тысячи и тысячи реальных доносчиков, не только предававших, но и возводивших клевету на своих отцов и матерей, помогавших создать в стране гнетущую атмосферу всеобщей подозрительности и доносительства.
 — Вы пытаетесь лишить юную нашу смену героических маяков— бьют в набат дамы из пионерско-педагогических сфер и еще болёе крупными буквами впечатывают имя Павлика Морозова на первой (!) странице Книги почета Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. Таким манером «святыня» доносительства освящается святыней памяти вождю. Дамы со светящимися от патриотизма и преданности социализму лицами гордо поглядывают на нас из президиумов всяких юбилейных собраний и «книжкиных недель»: святыни спасены! А ведь на деле они разрушают их последние обломки.

Так, может быть, все же пора нам остановиться и задуматься, не покоряясь бешеному напору своекорыстных полуграмотных демагогов и иссыхающих от непомерного усердия угодить начальству истеричек? Или и дальше будем важнейшие, благороднейшие обретения человеческой духовной культуры, в выработку которых сотни поколений наших предков вложили лучшие порывы своей души (я имею в виду такие качества, как честь, совесть, свободолюбие, терпимость, милосердие, верность дружбе и т. д.), клеймить как фетиши буржуазной идеологии? Конечно, от подобного подарка ни один буржуазный идеолог не откажется, только стоит ли нам быть столь щедрыми? Ведь дарить-то тут мы пытаемся то, что хоть и формировалось с участием буржуазии (вспомним: лозунги свободы, равенства, братства появились на знаменах буржуазно-демократических революций!), но достоянием-то является общечеловеческим. Вытравите эти ценности из душ людей — не коммуниста вы будете иметь, лишенного буржуазности, а дикое существо, лишенное человеческой культуры. Общечеловеческое — собственно говоря, это и есть человеческое. Приоритет общечеловеческого, стало быть, есть приоритет человеческого в человеке. Неужели важность такого «приоритета» еще кому-то надо доказывать?

Надо. Потому что, если даже исчезнут охотники оспаривать его в общем теоретическом виде, охотников ставить под идеологическое сомнение каждое его конкретное проявление на наш век хватит. В связи с чем мне и хочется здесь для начала вычленить и воспеть одну из недооцениваемых нами, но ключевую во многих отношениях для процесса нашего духовного возрождения «буржуазную» ценность. Ту, что вынесена в заглавие статьи.

«ДЕТИНЕЦ» ДУШИ НАШЕЙ

Чувство достоинства — не периферийный аксессуар психики. Это одно из основных качеств нашей души, сопоставимое разве что с такими понятиями, как совесть, любовь, тяга к красоте... Без чувства достоинства человек ничтожен. Можно какое-то время жить, не уважая окружающих, но почти немыслимо — не уважая себя. Человеку обычно легче перенести голод, холод, боль, даже лишение свободы, чем попрание чести и достоинства. Хорошо запомнилась всем нам последняя прижизненная публикация любимца советских читателей В. Шукшина. В своем документальном рассказе «Кляуза» он описал реальное событие своей жизни: санитарка-швейцар клиники 1-го Московского медицинского института ни с того ни с сего отказалась впустить на свидание с больным писателем сначала жену с дочками, потом Василия Белова и секретаря Вологодского отделения Союза писателей поэта В. Коротаева. Был пропуск, были приемные часы, но ей чем-то Шукшин не «пондравился». И все — не пустила. И кричала пронзительно: «Марш на место!.. А то завтра же вылетишь отсюдова!.. Пропуск здесь — я!..»

И что было делать? Жаловаться? Бесполезно (вахтер без работы не останется) и, главное,— унизительно до предела. На дуэль вызвать? Кого? Вахтера? Женщину?.. «...Я вдруг почувствовал: что — все, конец. Какой „конец“, чему „конец“ — не пойму, не знаю и теперь, но предчувствие какого- то очень простого, тупого конца было отчетливое. Не смерть же, в самом деле, я почувствовал — не ее приближение, но какой-то конец...»

И писатель не смог ни секунды оставаться в той клинике — сердце бы могло не выдержать, разорваться, и он, больной хронической пневмонией, в одной пижаме, без шапки, в больничных тапочках, выбежал на улицу, на мороз — ловить такси. Через четыре недели он умер. «Неожиданно». Что ж, попрание достоинства и здоровое сердце может не перенести. Четыре года спустя корреспондент «Литературной газеты» побывал в указанной клинике в связи с еще одной очень похожей на шукшинскую «кляузой» и с удивлением узнал, что санитарка-швейцар, нанесшая В. Шукшину перед смертью тяжелейшую душевную травму, спокойно занимает свой пост и «числится вполне добросовестным работником»! Думаю, и сейчас она с незамутненными укорами совести, ясными глазами восседает у врат больницы (самого «милосердного» из общественных учреждений!), лупит яйца, прихлебывает из бутылки кефир, собирает рубли и шоколадки с заискивающих хлипких интеллигентов, орлиным взором выискивая, над кем бы из больных еще покуражиться? Чьей бы трепетной душе врезать в солнечное сплетение? А что? Отпечатков пальцев на душе не остается, даже если руки и очень грязные.

Такова исключительная ранимость этого участка души. Даже перед лицом очень маленького по должности и по возможности оставить след в истории человека. Ну, а с повышением должности возможности смертельных оскорблений возрастают в геометрической прогрессии... Только вот ведь ирония судьбы, чем крупнее пост у любителя чужого унижения, тем более «маленьким» он объективно является. Правда, уже в другом, более важном смысле. Человек с достоинством никогда не будет «маленьким», на лрбом месте, в любом ранге он останется большим, отвечающим за себя и за весь мир. А ведь одно из главнейших зол современной цивилизации — маленький человек. После разгрома фашизма за все его преступления фактически и спрашивать оказалось почти не с кого. Все — от рядового осведомителя до рейхсминистров — были «только исполнителями», только покорялись чужой воле... Ну, а сам фюрер, как известно, лишь «исполнял волю» массового человека — то есть волю огромнейшей своры прожорливых и безответственных маленьких людей. Маленький человек на любом посту ни за что не в ответе, и его это очень устраивает, он почти гордится этим. Поэтому- то сколько бы маленьких людей ни собралось в кучу, какой техникой ни вооружила бы их НТР, ничего большого им не сделать, разве что большие пакости.

Ученые определяли человека по-разному: «животное, производящее орудия», «мыслящий тростник», «человек прямоходящий», «человек умелый», «человек разумный»... Видимо, это все лишь временные, переходные ступени. Подлинная история человечества если и начнется, то только тогда, когда человека можно будет с полным правом называть «человеком, обретшим достоинство». Предыдущая же многотысячелетняя «предыстория» наша меньше всего проявляла заботу о развитии в человеке данного качества. Сначала он гнулся, чтобы не прозевать съедобный корешок; потом — чтобы владыки мира не заприметили в его глазах проблесков «божьей искры»; гнулся над инструментом, говорящим придатком которого его именовали; от нужды или просто по привычке. Может быть, бросая украдкой редкие взгляды вверх, на своих земных владык, человек и уловил бы, что они ничуть не менее жалки и ничтожны, и попробовал бы распрямиться, да тут же служители культов в оба уха начинали объяснять ему, что есть другие владыки, перед лучезарностью и могуществом которых он уж точно ничто, даже меньше нуля — постыдный сгусток безнадежно греховной плоти — «прах смердящий», как было сказано по этому случаю.

Были, конечно, и среди верующих люди, подобные Ломоносову и Пушкину, присоединившему свой голос к словам первого: «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельможи, но ниже у господа моего бога дураком быть не хочу!» Меня именно это качество религии — униженность перед лицом высших сил — и не устраивает в наибольшей мере. К тому, что верующий человек иначе, чем я, представляет себе устройство и движущие силы мироздания, я готов относиться с полным уважением и вниманием (споры о высших силах, о взаимоотношении материи и сознания — плодотворны и необходимы, недаром Ленин писал, что умный, думающий идеалист ближе к диалектическому материализму, чем неумный, вульгарный материалист). Но как только доходит до битья себя в грудь, до мозолей на коленях, до закостеневших в согбенности позвоночных столбов, до униженных покаяний и всех этих верноподданнических «мы, недостойные твои рабы»,; «припадая к стопам твоим» и т. д., я, извините, пас. Тут мне не по пути, тут, по мне, не о чем спорить, не в чем сомневаться.

Нет, не благоприятствовали человеку на историческом пути условия для культивирования в нем чувства достоинства. Но, может быть, хоть в избранниках, во владыках земных, прорастали зерна его? Увы, высокомерие и чванство — это лишь оборотные стороны униженности и холуйства. И обе стороны эти в своем неразрывном единстве именно и противостоят чувству достоинства. Кто не воспринимает чужого унижения как своего собственного, тот просто еще не дошел до человеческой стадии, грудь у него, может быть, колесом выгнута, а душа все еще на четырех ногах бегает. Бесполезно такому растолковывать, что, унижая себе подобного, он себя самого унижает. Потому-то люди, обладающие достоинством, испокон веку вызывали поистине звериную ненависть у «гордых» владык, «высокородных» избранников и у всей подпирающей их холуйской иерархии. Пуще атамана разбойничьей шайки боялись и ненавидели все они человека с поднятой головой. Где уж в таких условиях достоинству через край человеческой натуры политься! Способствовали тому же и многие другие, порой даже неподвластные человеческим силам факторы жизни.

Легко ли, например, сохранять достоинство перед лицом старости, болезней, смерти?.. «Естественной», как говорят, неизбежной, как известно! Затруднительно по таким деликатным вопросам, где даже самим себе люди не во всем имеют храбрость сознаться, выявить статистические данные, но, думается, что большая часть начинающих «вдруг» в неюном возрасте искать утешения в религии встают на этот путь именно из-за осознанной или подсознательной надежды на вечную загробную жизнь. И даже очень-то уж их осуждать за это «рука не поднимается». Только тот, кто живет с бездумностью одуванчика, не боится смерти. И все утешения на этот счет, типа: «Пока мы живы — смерти нет, а когда смерть придет, нас не будет»,— все-таки проблемы не разрешают. Конечно, после смерти смерть нам не страшна, но вот при жизни...

Перед лицом неразрешимых проблем, связанных со старостью, болезнями и неотвратимой смертью, люди по-разному отстаивают свое достоинство. Хемингуэй доказал себе и почитателям своим, что его сила духа и гордость выше страха смерти, выстрелив в себя на пороге старческих немощей из ружья. Чехов отстаивал человеческое достоинство тем, что, умирая, беспокоился, не мешает ли его кашель случайному соседу (хотя чего стоят все этикеты перед лицом небытия!..). И не только для себя они это делали, но и для нас, остающихся, чтобы мы ощутили несгибаемость нашего (общечеловеческого!) духа перед лицом самого страшного. «Много ли человеку земли надо?» — задавал Лев Толстой в своих нравоучительных притчах для «простого» народа старый вопрос, подводя к старому на него ответу (противоречащему, кстати сказать, всему тому, что Толстой писал не для «простого» народа): «Три аршина, всего-навсего».

Толстой (в этом случае) и его предшественники по проповеди брали за эталон мертвого человека. Мертвому и меньше можно выделять — спорить не станет. Но живого ни три аршина, ни целая малогабаритная квартира с раздельным санузлом никак удовлетворить не смогут. Ему нужен как минимум земной шар. Весь. Каждому. Да что там земной шар — Вселенная уже тесна. Зачем человеку знать — когда и откуда взялась Вселенная, каковы ее пределы, в чем ее будущее? Но попробуйте запретить человеку об этом думать. Костром пригрозите — не поможет, проверено. Все-таки соображения астрофизика И. С. Шкловского относительно нашего одиночества во Вселенной (если не абсолютного, то «практического») имеют под собой достаточно серьезные основания. Пока не выявлено ни одного признанного наукой достоверным факта, который доказывал бы наличие разумной жизни, кроме человеческой. Ни одного! Хотя прозондированы уже пространства в тысячи световых лет.

И венцу творения (не исключено, что единственному представителю «мыслящего духа» во Вселенной!) тратить свою бесценную жизнь на домино и склоки с соседями? Если сравнить личность человека с крепостью, то чувство достоинства — ее детинец. Пока не разрушены его стены, еще не все потеряно, еще крепость не сдалась! Ну а если и сюда уже ворвался противник — сопротивляться поздно. Холуйство — одна из самых растлевающих личность черт. Холуя даже совесть может мучить по три раза в день, но ни от каких подлостей это обычно не страхует. Человечность, прогрессивность общественных систем с наибольшей полнотой можно, пожалуй, измерять именно тем, насколько они оберегают чувство человеческого достоинства. Вполне серьезно! Вопрос о том, что составляет в общественной жизни «подлинный прогресс», а что «не подлинный», как известно, все еще не нашел однозначного решения. Экономический уровень? Он, увы, может быть достаточно высоким и у реакционных, бесчеловечных социальных систем. Уровень свободы? И тут люди общепринятого мерила до сих пор не отыскали, тоже в спорах увязли, какая свобода «подлинная», какая «ложно понятая» и ведущая к катастрофе.

В этом отношении одним из достаточно однозначных признаков истинного социального прогресса, как мне кажется, и может выступить то, насколько общество оберегает человеческое достоинство. Во всех сферах жизни: на производстве, в политике, в быту. Чем хорош этот критерий? Во-первых, своей глубиной — никакое однобокое развитие не даст в этом пункте высоких показателей — синтетическая получается оценка, комплексная и качественная, не формальная. Во- вторых, не оставляет критерий этот лазеек для уверток угодливой софистики, здорово поднаторевшей на перекрашивании черных кобелей. Это правило исключений не допускает. Ни одного, ни для кого. А в-третьих, борьба за достоинство не разъединяет людей, не превращает их в конкурентов, а наоборот — пронизывает их изнутри чувством единства. Сама по себе возможность чьего-то унижения в обществе унизительна, задевает наше собственное достоинство. Право же, порой «чужое» унижение бывает труднее перенести, чем свое собственное.

ОСКВЕРНЕННЫЕ СТАЛИНИЗМОМ

«Детинец души»... «Чужое унижение перенести труднее, чем собственное» (а это ведет к сплочению, единению людей, готовности к самопожертвованию)... Уже эти констатации раскрывают в какой- то мере, почему чувство достоинства всегда было одним из самых ненавистных для любого тирана. И больше всех преуспел в этой ненависти, похоже, Иосиф Джугашвили. Не берусь делать окончательные выводы о версии, согласно которой этот воспетый поэтами уголовник начинал свою политическую карьеру со службы (по совместительству) в царской охранке. Версия эта не лишена оснований, но ни для подтверждения ее, ни для опровержения пока нет достаточных фактических данных. Наводит, правда, на раздумья маниакальная жажда Сталина запачкать, обгадить, сделать предателями, доносчиками, клеветниками всех, до кого способна была дотянуться его «отеческая» рука. Чем иным можно объяснить гигантскую и «непродуктивную» трату сил и времени любимого детища Сталина — органов ЦКВД — на не требующиеся им в общем-то для вынесения скорых приговоров личные признания арестованных во всякого рода кошмарных преступлениях? Многие миллионы ведь с тем же «успехом» расстреливались без всяких юридических ритуалов.

Характеризуя новую волну репрессий, разворачивающихся после смерти Жданова, А. Авторханов в своей книге «Загадка смерти Сталина» пишет, в частности, следующее: «Это означало, далее, что устраняемые, как и в тридцатые годы, должны каяться публично в несодеянных преступлениях. Это означало, наконец, стремление втянуть все взрослое население СССР в коллаборацию с тайной полицией согласно лозунгу партии 1937 года: „Каждый гражданин СССР — сотрудник НКВД“» (см. «Правду» от 21 дек. 1937 г.; доклад Микояна к 20-летию НКВД-Чека). В чем смысл такой коллаборации? Русский философ и публицист Г. Федотов сделал глубокое замечание: «Нужно славить власть даже тогда, когда ее ненавидишь. Но Сталин пошел дальше. Он изобрел систему, которой не знало человечество. Он поставил своей целью заставить каждого гражданина совершить какую-нибудь подлость, чтобы раздавить его чувство достоинства, чтобы сделать его способным на все... Сломить раз навсегда волю человека, осквернить его совесть, сделать его предателем, клеветником — вот цель. Такой уже никогда не сможет смотреть людям в глаза. Он сделает все, что мы от него потребуем...» («Новый журнал», Нью-Йорк, 1949. № XXL С. 249—250).

В конце войны Сталин произнес свой знаменитый тост, в котором весьма издевательски похвалил русский народ за его непостижимую долготерпимость. Действительно, для радостного удивления по этому поводу у Сталина были основания. И не в неприхотливости потребностей, готовности работать даром, жить в перенаселенных неблагоустроенных бараках, голодать, холодать тут даже главное проявление терпеливости. Ко всему этому (пусть и не в столь грандиозных масштабах) история приучила наших предков задолго до революции. Удивительной была редкостная терпеливость перед лицом унижений, оскорблений, издевательств, произвола... Сталину, увы, удалось ворваться в «детинец» народного духа, а это задача не из легких — мы в порывах самобичевания как-то все-таки недооцениваем, что к моменту революции страна наша обладала, с одной стороны, проверенной веками устойчивой, глубокой и самобытной народной (крестьянской в оснрве своей) культурой, а с другой — выдающейся, весьма жизнестойкой, духовно изысканной интеллигентской культурой. Но обе эти культуры не устояли, рухнули под напором изуверства и иезуитства сталинской политики.

— Хватит! Остановитесь! Сколько можно чернить Сталина и все наше прошлое? Это уже клевета на народ! — все чаще этот «крик души» раздается с газетных и журнальных страниц в «письмах трудящихся», «ветеранов ВОВ и труда»... В прошлом ли тут дело? В Сталине ли только? Похоже, что как народ мы просто боимся узнать однажды всю правду о себе. О себе сегодняшних, а не вчерашних. И потому начинаем ненавидеть зеркало за то, что оно не желает делать нас красивее, чем мы есть.

Увы, лишь небольшая часть жертв сталинщины зарыта во рвах и братских могилах, большая часть ходит по земле, решает «продовольственную проблему», бьется за талоны на сахар, ворчит или, наоборот, молится на перестройку... «Мы все вышли из Октября»,— уверяют нас. Нет, из Октября (а из него тоже выходили и святые, и преступники) выходцев осталось считанное число. Но все мы вышли из эпохи сталинщины. Эта эпоха тоже не одних преступников формировала, спору нет. Выходили из нее и герои, и святые, вот только людей с развитым чувством достоинства слишком мало выходило. Поэтому-то нам так и неприятно всматриваться в зеркало. Но надо. Иначе мы так и останемся в эпохе сталинщины. Так что давайте попробуем раз-другой, не жмурясь, вглядеться в свое отражение. «Все мы развращены, особенно наши дети и внуки. У нас утрачены критерии вины, критерии добра, у нас нет эталонов нравственности» (Евгений Носов. «Литературная газета», 1.01.88).

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Андрей Нуйкин, Перестройка, Сталин, Шукшин, гуманизм, достоинство, публицистика
Subscribe

Posts from This Journal “Перестройка” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments