Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Андрей Нуйкин. "Слово о достоинстве" (1989). Часть 2

Андрей Александрович Нуйкин (1931-2017) — советский и российский критик, писатель, публицист. Кандидат искусствоведения. Член Союза писателей СССР (1976), секретарь Союза писателей Москвы. Приобрёл широкую известность в начале 1988 года, опубликовав в двух номерах журнала «Новый мир» статью «Идеалы или интересы» (впоследствии работа вышла отдельной брошюрой). В 1988—1991 годах являлся одним из самых радикальных представителей перестроечной публицистики. Состоял в Комитете российской интеллигенции «Карабах». На парламентских выборах 1993 года был избран в Государственную Думу по списку "Выбора России", состоял в одноимённой думской фракции (ее возглавлял Егор Гайдар). Ниже размещена вторая часть его статьи "Слово о достоинстве". Текст приводится по изданию: В своем отечестве пророки? Публицистика перестройки: лучшие авторы 1988 года. — М.: Кн. палата, 1989. Первую часть можно прочесть здесь.



Многие-многие годы мы внушали себе сладкую иллюзию насчет того, что если Запад, может быть, частично и обогнал нас в экономике, технологии или еще в чем-то столь же невозвышенном, то уж в смысле души, человечности, коллективизма, соборности мы ого- го!.. И вдруг простой английский строительный рабочий, наемник, «заезженный капиталистической эксплуатацией», побывав у нас в стране, с недоумением пишет в нашу газету: «Почему же вашим рабочим на все наплевать? Штырь из земли торчит, все ноги об него калечат, а рабочие люди ходят мимо, и ни у кого не возникает потребности его спилить!..» И далее: «Как-то я, строительный рабочий, зашел на стройплощадку, где возводили новый дом. У стены стоял огромный ящик с оконным стеклом. Вы не поверите, но это чистая правда: стекольщики резали стекло прямо в ящике... Где же был бригадир? Где был прораб? Неужели этим пакостникам все равно?.. Снова Москва. Как обычно, отправился один гулять по городу. Шел моросящий дождь, и перед главным подъездом большого здания я увидел большую глубокую лужу. Все, кто входили в подъезд, несли воду внутрь здания. Уборщицы, наверное, сбились с ног, подтирая пол. Если бы у меня были материалы, я бы выровнял тротуар в течение часа. Я прочитал название учреждения: Госплан... Неужели в социалистической стране никому ни до чего нет дела?» («Московские новости», 28.06.87).

Мучительно стыдно читать такое, будто по лицу тебя хлещет (дружеская!) рука. И нечего ответить — заслужили! Впрочем, что там ссадины на ногах и миргородские лужи перед Госпланом, есть вещи и посерьезнее. «Работники ОБХСС остановили для контрольного досмотра автобус, идущий с мясокомбината по окончании рабочей смены, и под каждым сиденьем на полу обнаружили сумки, свертки с мясом, колбасой. И что же? Все пассажиры отреклись от свертков: мол, не мое, впервые вижу. Бывает, при проверке с одного автобуса изымается до 100 кг мясопродуктов. А сколько свертков перебрасывается с комбината через заборы, сколько проносится через проходную под одеждой!..» — пишет К. Кевиш, житель города Ачинска («Правда», 17.04.89).

Стоит ли упрекать и поучать этих несчастных, которых понуждают к мелкому повседневному воровству их мизерные зарплаты и пустые полки магазинов? — резонно ответите вы. Помните один из главных заветов зэка, которых твердо придерживался солжени- цынский Иван Денисович? Подыхай с голоду, но никогда не опускайся до облизывания чужих мисок! Тому, кто переступит эту черту, спасения уже нет, он обречен. У кого из нас наберется столько высокомерия, чтобы морализировать по этому поводу? Народу нашему пора, давно пора разгневаться и по поводу нищенских зарплат, и по поводу пустых полок, но... Но в борьбе за выживание, как о том свидетельствует опыт Ачинского мясокомбината, он предпочитает облизывать чужие миски. Увы. Тут уже не украденное мясо должно нас волновать, а вопрос о сохраняющейся еще или уже утраченной способности народной души к регенерации.

И, наконец, еще один «сюжет», во многих отношениях «предельный». Тот, что дал повод А. Вознесенскому написать поэму «Ров». Напомню. Возле десятого километра шоссе Симферополь — Феодосия зимой сорок первого фашисты расстреляли и свалили в огромный противотанковый ров не то 12, не то 15 тысяч советских людей: пленных моряков, стариков, женщин, детей. Увозили обманом, якобы для переселения — каждый старался взять с собой самое ценное и спрятать понадежнее. А недавно полицай, участвовавший в «акции» и отсидевший положенное, продал место захоронения, кажется, за 30 тысяч рублей. «Деловым» людям. И эти, «деловые», приезжали на своих машинах ночами, копали шурфы, вытаскивали кости, разбивали черепа для извлечения коронок, искали в трупном прахе кулоны, кольца, пудреницы, часы... Были среди них рабочие, врач, инженер, сотрудник московского НИИ. Были два члена партии. Одна женщина, ставшая «душой компании»-, простите — душой банды... Утром, усталые, но довольные, грязные и смердящие, возвращались домой — к любящим женам и детям.

Карающие органы наши исходят (по крайней мере, на словах) из прогрессивного принципа: главное — не строгость наказания, а его неотвратимость. Первый раз мародеров, осквернителей могилы многих тысяч страдальцев, судили столь «неотвратимо», что днем мародеры каялись на суде, скорбели о своем несовершенстве, а ночью продолжали разбивать детские и женские черепа. Потом была поэма Андрея Вознесенского, гнев читателей, второй суд. На этот раз не только неотвратимый, но и строгий, а на месте захоронения установили обелиск. «С обеих сторон бесконечного рва уложили в глубокие траншеи бетонные стены, соединили их сверху бетонной крышей, и все это засыпали землей. Теперь они, мертвые, оказались там, внизу, в огромном подземном саркофаге. Видимый всем обелиск — чтобы увековечить память живых о павших.

Невидимый никому саркофаг — чтобы уберечь павших от живых» (Эд. Поляновский. Поле памяти.— «Известия», 9.01.87.). Только ли сами по себе осквернители могил вызывают в этой истории ужас и отвращение? Почему все-таки они, дав показания на суде, столь спокойно выходили на улицу, не стыдясь и не боясь жителей Крыма? Ведь они разбивали черепа их земляков, их отцов, матерей, сестер, бабушек! Похоже, однако, что не было основания чересчур опасаться гнева жителей Крыма. И Фемида... Если преступники между дачей показаний имеют возможность «сходить на дело», то это уже не Фемида, а равнодушная чиновница, глаза у которой не завязаны, а «замазаны». Товаровед-скупщица Г. Гуйда обеспечивала мародерам сбыт награбленного — без звука (и без документов) принимала золотые коронки и все прочее, оформляла покупки на подставных лиц...

Ее судили, осудили и тут же, со скамьи подсудимых, освободили «по амнистии». Какой бы вы думали? Не поверите. По случаю 40-ле- тия победы над фашистами! Милосердие у нас настолько сильно развито?.. Из 12 тысяч казненных одна, тогда, в декабре сорок первого, чудом осталась живой. Трое суток пролежала под трупами, среди которых были мать и трое сестер. Шел дождь, потом — снег, потом — снова дождь, потом мороз ударил. Выбралась, в задубевшей от крови и мороза рубашке шла от села к селу, не пускали — боялись. Стог сена спас от вторичной смерти. Фамилия ее Гурджи. Сейчас она, как сообщается в материале, совсем состарившись, живет «в сыром потрескавшемся домишке, через который стекают с горы все дожди и снега...» Единственная из тех 12 тысяч! Она милосердия не заслужила. Что же случилось с нами и нашей совестью, с нашим гражданским самосознанием, самоуважением? «Это произошло не сегодня. Сегодня мы лишь пожинаем плоды,— пишет автор процитированного очерка Эд. Поляновский.— Г де-то, на минувшем этапе, видимо, достаточно долгом, было утрачено сознание...»

Не надо идеализировать наше дореволюционное прошлое, спору нет. Дикости и жестокости в нем тоже хватало, но до такой всеохватности они никогда не доходили! В своей знаменитой статье «Не могу молчать!» (1908 г.) Лев Толстой с тревогой констатирует: «Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью рассказывал мне, как не могли по всей России найти другого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то». Разгул страстей 1905—1907 гг. привел к тому, что в Москве торговец-лавочник добровольно вызвался вешать людей по 100 рублей за каждого. В Орле доброволец готов был повесить за 50 рублей, но под конец потребовал прибавить четвертной билет за повешенного. Тотчас нашелся еще один, еще более рентабельный для царизма: «Надысь какой-то с вас три четвертных взял за одного. Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покойны, сделаю, как должно». Толстой с болью и тревогой предупреждает о растлевающем влиянии казней на «средних, в нравственном отношении, людей»: «О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в повешение».

А ведь это было только начало палаческого бума. Можно ли подсчитать, идя по стопам великого гуманиста, тех, кто не столь уж много времени спустя охотно брался казнить любого брата во Христе за стакан водки! Революции и войны, увы, явления суровые. Без крови их не бывает. Поэтому мы сейчас ставим мир первоочередной и главной целью мировой политики. Однако стоит ли кровь, пролитую в бою, как бы мы ни осуждали войны, уравнивать небрежно с той, что проливает бандит с большой дороги? Трудно, конечно, оспорить мысль В. Распутина о том, что смешение нравственных понятий «началось не в 30-е годы, а гораздо раньше». И в 20-е годы немало было людей, убежденных, что совесть противоречит служению революции, а жалость опаснее Колчака. Достаточно на этой основе и бед случилось, и преступлений совершилось. Каждый случай нам надо нравственно оценивать в отдельности, но если все же подходить к процессу обобщенно, то придется отметить в нем много черт простой детской неразвитости. Дети гораздо чаще, чем декларируется теоретиками детской литературы, бывают бессмысленно жестоки и стадны в своих поступках.

В. Лакшин, назвав роман У. Голдинга «Повелитель мух» лучшей его книгой, так трактует сюжет романа: в нем «воссоздана ситуация в духе Достоевского. Мальчики Голдинга, попавшие на необитаемый остров (за словом «мальчики» — и для Достоевского целая проблема), пытались создать счастливую колонию, лишенную опеки й авторитета взрослых, своего рода идеальный свободный мир. Но вскоре они отдали свою свободу и охотно перешли под власть наиболее сильного и жестокого мальчика, „диктатора*4. В сущности, они вновь обрели покой и счастье, лишь когда с этой свободой расстались, а непокорные, вроде мальчика Хрюши, были обречены на безжалостный самосуд» («Иностранная литература», 1981, № 1. С. 194). Можно, конечно, счесть этот роман актом недоброжелательства к революциям, но, по-моему, наоборот, тут ощущается попытка доброжелательно объяснить в них то, с чем, стоя на позициях чисто нравственных, в революциях трудно примириться.

Но вот с середины 20-х годов в стране нашей в массовом порядке стало происходить такое, примириться с чем немыслимо и с позиций утилитарно-прагматических, и с любых других, что кажется нам сейчас дурным сном, шизофреническим бредом, кафкианской фантасмагорией. В документально-публицистическом фильме «Онежская быль» рассказывается о том, как крестьяне русского Нечерноземья с послереволюционной поры, пластаясь задаром на работе, все ждали и ждали «послабленья». Создавались в селах сначала коммуны, «делов понаделали» — до куренка у крестьян все «обобществили», а распорядиться ими не сумели. Потом герои фильма вспомнили про колхозы с их бесконечными лесными повинностями, ударной работой на социализм под страхом тюрьмы. По сто человек порой с села увозили — всех с 16 до 55 лет под гребенку подчищали.

Умри, но разнарядку выполни! Выполняли. И умирали. Многие. Потом обрушилась война. 240 мужчин из села на фронт ушли. Остались от большинства только фамилии на незамысловатом памятнике. Победили фашизм, а «послабление» так и не пришло. Снова — лесные разнарядки, налоги непосильные, страховка, самообложение, займы... Это с разоренного-то до предела подворья! Куриц нет — покупай яйца и неси государству. Скотины — одна коровенка, овец нет, а мясо и шерсть сдай... Потом и последних коровенок стали выживать из хлевов, чтобы частнокапиталистические инстинкты у детишек от молока не развились. Сено не давали косить, из партии исключить грозились... Доисключались. По нескольку старух на село кое-где осталось. Стукают друг дружке в окошко — живы ли? Проверяют. Пашня заросла, скот в лесу траву не объедает — грибы да ягоды и те расти перестали в одичалости этой. Болота осушили, а земля на них бесплодная, даже лес не растет. Право слово, после нашествия монголов не оставалось на Руси такого разора, такого запустения и упадка духовного. Всенародного.

А разве не было и всенародного подъема, энтузиазма, самоотверженного труда? Было, что и говорить. «Как и в любом социалистическом совхозе, в „Эльгеле“ посевная кампания 1939 года торжественно открывалась музыкой, речами, призывами соревноваться. Виднелись транспаранты. Мы, еще никогда не видевшие такого, горели желанием добиться наилучших результатов...» В этом привычном для нашего уха тексте содержится весьма символическая пикантность. Состоит она в том, кто эти самые «МЫ» и где они сгорают от энтузиазма? Так вот, текст этот принадлежит немецкой коммунистке Труде Рихтер, проведшей в сталинских лагерях «по надуманному обвинению» (как сообщается в редакционной приписке) всю свою молодость (арестована вместе с мужем в 1937-м, реабилитирована в 1956 г.). На полях совхоза «Эльгеле» Труда Рихтер работала вместе с тысячами других зэков летом, зимой они валили лес. Во имя будущего гармонического общества. Настоящее же было менее гармонично. Во всяком случае, когда речи произносились не под музыку, они побуждали к совсем иному соревнованию — к соревнованию за благосклонность уголовников. И тех, что были по эту сторону колючей проволоки, и тех, что по ту.

«Бригадир прочитал нам целую лекцию о лагерной морали:
— Надо вам привыкнуть, что в лагере все зависит от того, есть ли у вас блат. Надо привыкнуть, потому что изменить ничего нельзя. Делайте глазки бригадиру, нормировщику, всем, от кого зависите, тогда получите хорошую работу, питание, всякие другие поблажки» («За рубежом», 1988. № 35. С. 18).
Зачем, спрашивается, было нужно делать уголовников хозяевами жизни и идеологами социализма? Во имя чего мужиков в начале тридцатых надо было голодом уничтожать? За что цвет интеллигенции, большевистскую гвардию начали арестовывать, пытать, в лагерях гноить, расстреливать подчистую? Бессмысленным это долго казалось, фантасмагоричным, шизофреничным. Казалось. А оказалось — ив паранойе есть своя гнусная логика. Надо все это было. Прошедший школу революции, обретший идеалы и гордость народ не так-то просто в ярмо обратно загнать, в услужение «тысячам прожорливых чиновников» поставить. Запугать его надо для этого, раздавить, солидарности и достоинства лишить, разобщить всех по одиночке. Нет, не бессмысленным был сталинский террор, народное разорение и нравственное растление.

Не бессмысленным для тирана, жаждавшего абсолютной власти, для нарождавшегося класса бюрократов-захребетников, тут все ясно. Главная загадка — как же все-таки народ, обладавший устойчивой, глубокой традиционной культурой, подкрепленной одной из самых благородных интеллигентских культур, позволил с собой такое проделать? Почему допустил врага ворваться в «детинец» крепости своего духа и безропотно сносил все издевательства над собой, своими детьми, традициями, святынями? И если бы только безропотно! С энтузиазмом порой «сносил», сам помогал совершать над собой мародерство.

ПО РЕЦЕПТАМ ОХРАНКИ

Не будем гадать, в царской ли охранке открыли Джугашвили ряд профессиональных секретов самого верного воздействия на бунтарей и революционеров, своим ли умом он дошел до их открытия — только к подавлению сопротивления народа сталинская система пришла кратчайшим путем, пролегающим через растаптывание у людей чувства достоинства (которое не так уж случайно чуть выше у нас оказалось рядом со словом «солидарность»). Очень ценные и глубокие наблюдения над сталинской технологией растления народа содержатся, как мне кажется, в воспоминаниях Надежды Мандельштам. Весьма знаменательно, что ключ к сохранению в себе человека в условиях застенка она видит именно в попытках сохранить в себе внутреннее чувство достоинства. А для этого самое главное было избавиться от всяких иллюзий относительно возможности законного и справедливого решения со стороны государственной репрессивной машины. Это нелегко, ибо «расставаться с иллюзиями никому не хочется», но, как учили поэта и его жену опытные ссыльные в Чердыни: «Отбрось надежды, жди гибели и не теряй человеческого достоинства. Сохранить его трудно, для этого надо собрать все силы», но только «в этом секрет равновесия» («Юность», 1988, № 8. С. 50).

Опытные заключенные знали, что советовать. Почему идейные, закаленные бойцы, проходившие, не сломавшись, через ад фашистских застенков, оказывались не в состоянии вести себя столь же стойко в застенках сталинских? Очень часто именно потому, что они видели в своем аресте трагическое недоразумение, пытались без конца вступить в контакт с палачами, которых считали «своими», суетились, теряли лицо, сходили с ума... Лев Разгон вспоминает, как он и его соотечественники в тюрьме и на этапе с завистью следили за тем, с каким достоинством и свободой держали себя перед лицом наших тюремщиков иностранные коммунисты. Секрет такого поведения оказался достаточно простым, его раскрыл Разгону однажды бывалый австрийский коммунист, вернувшись с допроса в камеру: «Невозможно на вас смотреть без жалости,— сказал он,— вы вызываете у нас, профессионалов- революционеров, и жалость, и злость, и бесплодное желание чем- нибудь помочь... Самое... для вас главное, если вы хотите себя избавить от нравственных мук,— это перестать смотреть на них как на своих товарищей. Ошибающихся, трагически заблуждающихся, но товарищей. С таким отношением вы будете обречены на страшную жизнь. И нелегкую смерть. А вы попробуйте посмотреть на все по- другому. Вы — коммунист. И находитесь в фашистском застенке. Вы в плену у врага. У вас перед ним нет никаких обязательств... Относитесь к ним ко всем — как к врагам! И вам сразу станет намного легче!» («Юность», 1989, № 2. С. 42).

Попытки сохранить хоть какой-то запас достоинства в самых унизительных условиях — это, как показала практика, не дань романтической эстетике, идеализму, это самый практичный путь к выживанию не только духовному (нравственному, интеллектуальному), но и к физическому тоже. Вспомните завет Ивана Денисовича. К счастью и гордости нашей, среди людей, прошедших все круги гулагского ада, не так уж мало оказалось таких, кому удалось не озлобиться на мир, сохранить в себе человека, сохранить в душе доброту, порядочность, уменье радоваться жизни и даже восставать против несправедливостей. Уже само по себе это — подвиг и чудо. Особенно если учесть, что для подавления последних очагов духовного сопротивления людьми «с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками» была разработана масса специальных безотказных, казалось бы, приемов.

Например, натравливание на «политических» уголовников, которым внушали, что они для страны, что бы там ни было, все-таки «свои», а те — «фашисты», и измываться над ними — дело начальству угодное, патриотичное. Как свидетельствуется в книге Р. Медведева: «Уголовники грабили политических почти явно, так как они (то есть уголовные) находились под опекой охраны. Очередной жертве показывали из-под полы нож и перекладывали вещи в свои руки. Борьба с блатными была в большинстве случаев немыслимой, так как она могла быть только кровавой и не в нашу пользу. На радость охраны мы были бы порезаны при явном их поощрении...» («Знамя», 1989, № 3. С. 174). И дело тут не просто в дополнительном механизме умерщвления «врагов народа», извести их всех не составило бы труда и без помощи уголовников. Особую ценность в данном случае имела именно изощренность унижения, которому подвергали «политических».

Тем большая хвала тем, кто прошел через все это и не стал лизать мисок, только... Опираясь на принципы Ивана Денисовича или австрийского коммуниста, конечно (если очень повезет), можно сохранить свою собственную душу, народ от растления так все-таки не спасешь. Тут требуются какие-то более капитальные, коллективные методы. Сталин знал об этом и всегда главные усилия направлял именно на разрушение связей между людьми. Притом не путем механических вмешательств, а используя растлевающую души социальную «химию». Вот как это описывается Надеждой Мандельштам: «Мы жили в мире, где всех „таскали туда, требуя, чтобы они информировали власть о наших мыслях и настроениях... Таская, преследовали не одну только цель добывания информации. Ничто не связывает так, как общее преступление: чем больше запачканных, замешанных, запутанных, чем больше предателей, стукачей и доносчиков, тем больше сторонников у режима... И когда всем известно, что „таскают, само общество, люди теряют способность общаться, связи между ними ослабевают, каждый забивается в свой угол и молчит...»

«Только дети продолжали нести свой вполне человеческий вздор, и взрослые... предпочитали их общество разговорам с равными. Но матери, подготовляя к жизни своих детей, сами обучали младенцев священному языку взрослых. „Мои мальчики больше всех любят Сталина, а потом уже меня",— объясняла Зинаида Николаевна, жена Пастернака. Другие так далеко не заходили, но своими сомнениями с детьми не делился никто...» «Потеря взаимного доверия" — первый признак разъединения общества при диктатурах нашего типа, и именно этого добивались наши руководители...» «Начиная со второй половины двадцатых годов „шепот общественности" становился все более неуловимым и перестал претворяться в какие-либо действия...» «Обычно при очередной вести о чьем-нибудь аресте одни притихали и еще глубже зарывались в свою нору, которая, кстати, никого не спасала, а другие дружно улюлюкали...»

Человек — существо общественное, поэтому любое человеческое качество мы можем сохранить в себе только сообща. К достоинству, увы, это относится в полной мере. Вот и приходится нам сейчас ломать голову над вопросом: достоинство ли нам так трудно сохранять из-за того, что мы живем плохо, или живем мы так плохо потому, что утратили в эпоху Сталина свое достоинство? В любом случае прямая взаимная причинно-следственная связь между тем и другим сомнений не вызывает.

ТРУДНО, НО РАСПРЯМЛЯЕМСЯ!

Униженность нашу, оставленную нам в наследство сталинизмом, чисто психологически, этаким героическим усилием воли не преодолеть. Слишком глубоко и прочно она вошла во все структуры нашей жизни. И в формы собственности, когда труженик не вправе распоряжаться сам собой, своими способностями, временем, не говоря уж о средствах производства и результатах труда. Все это в полном и бесконтрольном владении чиновников всех мастей — от мелких клерков до анонимных вершителей судеб высшего ранга... И в формах власти, которая сама себя многие десятилетия «выбирала», сама для себя формулировала законы, сама их трактовала, как ей хотелось, сама контролировала свое поведение и давала ему оценку...

И в экономических структурах, которые с неотвратимостью вели к разграблению природы, обнищанию народа, диспропорциям, дефициту, очередям, талонам... И в идеологических тенетах, лишавших людей права самостоятельно думать, чувствовать, оценивать явления собственной жизни... И в организации быта, унижающего ежеминутно, ежесекундно своей скудостью, неустроенностью, хамством, усугубляемыми кастовостью в обслуживании, наличием оскорбительных своей ворова- тостью и беспардонностью привилегий для пробравшихся к власти, для их челяди и уголовных элементов.

Не избавившись от всех этих вериг, трудно обретать чувство достоинства. Побывав на Сахалине, П. Демидов никак не может примириться с унизительной ситуацией, которую там наблюдал: «В те дни по Южно-Сахалинску прошел слух: местные власти собираются заключить соглашение на покупку в Японии подержанных легковых автомобилей». И сахалинцев по этому поводу охватил радостный ажиотаж! «До чего же мы допустили себя? — ужасается автор статьи.— До какой крайней черты довели свое достоинство? Готовы взять, по сути, обноски. И не стыдимся. Напротив — радуемся. Что происходит с нами?» («Советская культура», 27.04.89). Трудно не присоединиться к этой скорби. Действительно, духовными «доходягами» (используя терминологию Ивана Денисовича) стали, переходим черту, за которой человек не стесняется «облизывать чужие миски». Стыдно. И все же с П. Демидовым во всем соглашаться не хочется. «То, о чем веду речь,— гордость, честь, достоинство — разве это категории экономические?» — спрашивает он.

Если адресовать отдельному человеку, личности, призыв к стыду (статья так и называется — «Ну почему нам не стыдно?!»), то да, сугубо нравственные это категории, и твердо можно заявлять: достоинство важнее колбасы, важнее «Тойот» и холодильников! Но в масштабах страны, общества, системы это категории в первую очередь именно экономические, плюс к тому — политические, правовые, идеологические, организационные даже. Вопрос о покупке подержанных «Тойот» в нашей печати уже всплывал, но несколько в ином контексте. «В Японии наши моряки покупают, например, „Тойоту" за 70 тысяч иен, ту, что японцы сдают в утиль, то есть проездившую два-три года. Я спрашивал моряков, которые десятки раз бывали в японских портах, и не только бывали, но и жили там подолгу в то время, когда судно стояло в ремонте: „Выходит, что японский моряк за месячную зарплату может приобрести столько вещей, что наш рабочий не приобретет за всю свою долгую рабочую жизнь?“ Все отвечали утвердительно...

Экипаж нашего огромного теплохода „Максим Михайлов", на котором я в прошлом году выходил в море по странам Юго-Восточной Азии, за полтора месяца плавания не получил той суммы, что один японский моряк получит за один месяц. В это трудно поверить, но это так»,— констатирует дальневосточный писатель Леонид Вьюнник («Московский литератор», 13.11.87). Так-то вот. И разве не в том факте, что у нашего рабочего и моряка такая нищенская по современным мировым стандартам зарплата (за час работы американский рабочий получает в десять раз больше, чем советский), главное наше унижение? Попробуйте преодолеть его гордым поднятием головы!

«Я получаю 120 рублей,— говорит служащая Светлана Т.,— из них чистыми — 108. На сына отец алименты платит — 35 рублей. Вот и весь доход. Каковы расходы? За квартиру 12—13 рублей, в школу за питание — 5—6 рублей в месяц. Оставшиеся 125 — на питание, хочется сына вырастить здоровым. А вот на какие средства его, 14-летнего, одеть? — о себе-то я даже не думаю. Прилавки магазинов пусты, дешевой одежды и обуви не найти. У кооператоров цены, простите, бешеные. В кино сын ходит редко (просмотр мультика в видеосалоне нынче стоит рубль), в цирке бывает раз в год, в театрах — ни разу — денег нет. Если я покупаю арбуз или дыню, то отказываемся от мяса. Последнее пальто для себя купила лет десять назад, хожу в одном платье. Вот так и живем».

Это отрывок из письма, опубликованного в газете «Ленинец» (орган Ивановского ОК ВЛКСМ, 29.11.88). Мы видим, что Светлана пытается сохранять достоинство, но много ли у нее шансов преуспеть в этом? И не было ли чистым издевательством со стороны моралистов поучать ее, давать ей советы? Примеры такого рода можно приводить до бесконечности, но означает ли это, что мы так и обречены пребывать в ничтожестве, лелея свои комплексы неполноценности? Нет, разумеется. Многое все-таки зависит от нас самих и не может быть оправдано никакими объективными трудностями. Да и сами эти «объективные трудности» до каких же пор мы будем покорно терпеть?

Терпеть бесконечные очереди, хамство начальства и его челяди, бездарность и ложь руководителей всех рангов, организационную неряшливость, правовой произвол... Кто, какие высшие силы заставляют нас заискивать перед сильными мира сего, пожимать руки доносчикам и палачам, улыбаться взяточникам? Что толкает нас при этом сворой разъяренных хищников набрасываться на честных тружеников, которые благодаря своим талантам, трудолюбию или законной, благотворной для всех нас предприимчивости заработали «слишком» (по нашим нищенским представлениям) много? Большой у нас к себе накоплен счет, но стоит ли, тем не менее, нам посыпать голову пеплом? Мы еще не выпрямили спины, но с колен уже встали. Мы успели уже вдохнуть глоток обжигающего воздуха перестройки, воздуха свободы. Нас теперь, как говорил Г. Попов, нужно убить, чтобы мы замолчали. По-моему, это лозунг людей, которые уже начали обретать достоинство и, думается, сумеют его защитить.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Андрей Нуйкин, Перестройка, СССР, Сталин, большой террор, гуманизм, достоинство, публицистика, репрессии
Subscribe

Posts from This Journal “Перестройка” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment