Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Игорь Губерман: "По-моему, самое страшное - раб, ставший надзирателем" (1999)

Игорь Миронович Губерман (род. 1936) — советский и израильский прозаик, поэт, получивший широкую известность благодаря своим афористичным и сатирическим четверостишиям — «гарикам». Пишет только на русском языке. Ниже размещена его статья "Послание на", опубликованная в журнале "Огонек", 1999. №01-02.



Игорь Губерман. Фото: Лев Шерстенников

Послание на

В последние годы в печати любят вспоминать Обломова и Штольца: дескать, их спор снова актуален в России. Мои симпатии в этом споре всегда были на стороне Обломова. Но Илье Ильичу Обломову, простите, было на что жить. Очень существенная мелочь. Я сегодня вспомнил бы не Гончарова, а Лескова — деловых людей из его пореформенных рассказов, людей, которые были заражены невероятным энтузиазмом от одной мысли: в России наконец свобода. Таких людей мало. В генах накопилось иждивенчество — что совсем не синоним «обломовщины». Я хорошо вижу это в наших эмигрантах последней волны. И знаете, в ком особенно? В немцах поволжских, от которых просто плачет Западная Германия. Их туда приехало почти два миллиона. Вроде бы таким образом восстановлена историческая справедливость. Но ведь это не те, кто был при Сталине репрессирован, — это их потомки, выросшие в другие времена. Штольцем от них даже не пахнет.

С одной стороны, я, конечно, испытываю «национальную гордость великоросса»: в тихих чистеньких уютных городках среди ночи — пьяные драки! Нет, конечно, и там правил без исключений — правильно говорила моя бабушка: «Не обобщай — обобщен не будешь» — кто-то работает, учится, но ведь жилье бесплатное, пособия большие, власти их терпят... и слово «Дай!» там постоянно звучит. Вы нас позвали — дайте нам сполна... Лагерная привычка: отдай мне мою пайку. Мы же все, кто сидел и кто не сидел, жили в огромном лагере — мира, социализма и труда. Подозреваю, что пошли бы реформы в России более гладко и резво, все равно мы имели бы сейчас тот же самый результат. Что делать? Ну, на это уж пусть Чернышевский ответит. Я боюсь людей, дающих советы, и никогда не даю советы сам...

Кипит и булькает во мне
идей и мыслей тьма,
и часть из них еще в уме,
а часть — сошла сума.

Один мой друг в 60-е годы на спор угадывал в московской толпе со спины иностранца — по осанке, посадке головы. Сразу видно: свободный человек идет. А уж если забежишь вперед и в лицо ему посмотришь — ну, точно иностранец: идет и лыбится! Просто так, от полноты жизни. Сегодня можно ошибиться: много в толпе молодых, которых легко принять за иностранцев. Увы, на людей моего возраста сказанное не распространяется... Есть такое древнееврейское проклятие: «Чтоб ты был рабом у рабов». По-моему, самое страшное — раб, ставший надзирателем. Вчерашние рабы и лакеи дерзают с особенным размахом. Я опять вижу здесь проявление зоны: в лагере гуляют больше всех шестерки. Над лагерными париями больше всех издеваются не блатные, а их холуи. Меня иногда просят, когда берут интервью, написать какое-нибудь пожелание читателям. Я всегда пишу — часто и на книжках своих — пожелание быть свободными людьми. Что должно произойти с человеком, который всю жизнь был рабом, чтобы он вдруг стал свободным, — право, не знаю.

Но уверен: тут какое-то должно быть очень личное усилие. Мне легко говорить: я себя всегда ощущал свободным, таким уродился. Воспитание было самое советское, да еще примешался еврейский ингредиент; папа всю жизнь повторял «Не высовывайся»... И лагерь и эмиграция тоже ни при чем. Еще до лагеря жена говорила: «Ты свободный человек, поэтому выглядишь то идиотом, то провокатором». И друзья, с кем я знаком двадцать и тридцать лет, признавались: «Я был уверен, что ты провокатор — такое лепишь первому встречному!..» Ну, что поделаешь, так по-дурацки ген разместился. Это и счастье мое и несчастье...

Могу всегда сказать я честно,
что безусловный патриот:
я всюду думаю про место,
откуда вышел мой народ.

Перестать быть свободным вдруг и сразу, наверное, можно. А вот стать... Я знаю нескольких действительно свободных людей. Сергей Ковалев, например, чья свобода — просто национальное достояние. Но таких, как он, почему-то сегодня обходят вниманием. Недавно случайно увидел по телевизору «Старую квартиру» — передачу, которую не люблю: весь упор там на то, какие пластинки крутились, а про то, что рядом происходили чудовищные вещи, — между прочим и вскользь. Если кому хочется вспоминать про пластинки — ради бога, но уж если вы позвали на передачу Юрия Орлова, то хамство и б...дство — выпускать его на одну минуту, а потом — «Спасибо, сядьте на свое место в зале». Да ведь нет ничего интереснее и важнее, чем услышать от него, как он стал свободным. И не обязательно тут политиканствовать и хулить советскую власть, тут нечто иное. Гораздо более важное.
Знаете, у Ключевского когда-то наткнулся на поразительную мысль: победа на Куликовом поле объяснялась тем, что вышло воевать поколение людей, которые не видели татар. Они не ведали рабского страха. Свобода — не безнаказанность отпущенного на волю холуя. Это состояние бесстрашия.

Хоть запоздало, но не поздно
России дали оживеть,
и все, что насмерть не замерзло,
пошло цвести и плесневеть.

На днях я выступал в Израильском культурном центре в Москве, и туда пришли двести евреев, из которых, думаю, человек пятьдесят пожилых пришли задать мне один и тот же вопрос: «Может, нам пора уезжать?» Реакция на генерала Макашова. Страх человека, воспитанного в рабстве и крепко помнящего: если вот тут капнуло из тучки, значит, будет потоп. А свободный человек — пожмет плечами: частное заявление частного лица. Ну, мало ли что он генерал и депутат. На Западе тоже то один выступит и что-то ляпнет, потом другой. С ними даже не закон, с ними время разберется. А по-российски — если уж это сказал генерал, да еще громко, значит, нет дыма без огня. К Макашову относятся как к передовой статье в газете «Правда». Но кто сегодня боится газеты «Правда»? И чем от нее отличается Макашов? Тем, что он живой человек? Так разве он только сегодня родился? Мы что, не помним, как этот генерал то арестовывал Тер-Петросяна, то «Останкино» штурмовал?.. У Салтыкова-Щедрина есть по этому поводу замечательная фраза — цитирую по памяти, надеюсь, что точно: «Всю жизнь в русских генералах восхищает меня неискоренимая мудрость».

Ориентироваться, по-моему, стоит не на того или иного дурака, пусть даже в генеральских погонах, а на некую референтную группу — на людей, с которыми ты действительно соотносишь свою жизнь. Мысленно я постоянно оглядываюсь на своих друзей — не осудили бы они меня. При этом они могут мне ничего не сказать, но их присутствие я постоянно ощущаю... Об этом гениально рассказано у Владимова в «Трех минутах молчания», помните? Капитан пошел на выручку тонущему кораблю, и его потом спрашивают: «Чего ты туда поперся? Ты же сам жизнью рисковал!» — «Да если б я не пошел, со мной бы в ресторане Клуба моряков никто рядом не сел!»...

От мерзости дня непогожего
настолько в душе беспросветно,
что хочется плюнуть в прохожего,
но страшно, что плюнет ответно.

Мне приятно, что мои «гарики» — для многих настольная или постельная (то есть лежащая на столике возле кровати) книга. В Америке, правда, я встречаю ее в сортирах. Люди там вкалывают чудовищно и приходят в себя только оказавшись в уборной. То, что меня читают для отдохновения и развлечения, меня безумно радует: я не хочу никому быть авторитетом, наставником жизни, властителем дум. Самая глубокая мысль, которая мне в жизни в голову приходила, — это предложение окончательно примирить науку и религию с помощью всего лишь одного слова, вставленного в известный афоризм Ленина: «Материя есть объективная реальность, данная нам Богом в ощущениях» — и сразу все становится на свои места! По моим «гарикам», например, гадают — ну, могу ли я на что- то большее рассчитывать. Четыре строки прочел, улыбнулся — и спишь...

Почему четыре? Или даже две? Я же сказал: по лени. Никакого противостояния многословию тут нет, я вообще никогда ничему не противостою. Хотя многословие меня по-житейски раздражает — оно сегодня прикрывает не только глупость, но вульгарную непорядочность. Во всех парламентах многословие было просто неприлично. Была всегда традиция высказываться кратко и точно. Потом пошли другие традиции... Знаете, во время «Павловской сессии» Академии наук — в 1948 году, если не вру, — дико поносили академика Леона Абгаровича Орбели. Больше всех и дольше всех старался какой-то его аспирант. И все ждали, что Орбели ответит. Дали ему слово, он встал: «По содержанию сказанное не имеет отношения к науке. А по форме — долго не кончать пристойно мужчине, а не оратору». Моральной стороны он даже не коснулся — уже все смеялись... Только что мне рассказали гениальный анекдот про Думу: «На очередном заседании выдвинуты два законопроекта: «Не убий!» и «Не укради!». Депутаты работают над поправками»...

Весна - это любовный аромат
и страсти необузданный нарыв.
Мужчина в большинстве своем женат,
поэтому поспешлив и пуглив.

Вот я сказал, что, на мой взгляд, нет ничего в жизни, над чем нельзя посмеяться. Но ведь в чем парадокс: людей и вещей, вызывающих смех, в жизни очень мало. Вы можете назвать два-три десятка прекрасных русских писателей, но тех, от кого смешно, будет два-три. В нашем веке — Зощенко, Шварц... а дальше задумываешься. Не случайно в средние века приезд в город скоморохов резко поднимал здоровье населения. Обожаю людей, от которых смешно. Была такая поэтесса Людмила Ивановна Давидович, автор трогательных советских песенок из репертуара Шульженко. Людмила Ивановна мыслила человеческое общение просто как рассказывание друг другу разных историй, по большей части смешных. Я знал: вот она придет, я сяду с ней рядом — и мне будет так хорошо! Она написала воспоминания о Ленинградской блокаде, которые не посмел опубликовать ни один журнал. Там есть потрясающие истории. Например, о том, как актрисы театра комедии съели все, что могли, кроме помады и кремов, хотя и это можно было съесть, какие-то есть там жиры и хрен знает что еще. Говорили: «Умрем красивыми!» Разве не счастье — услышать подобное от человека, не сочинившего это, а пережившего...

Уже давно мы не атлеты,
плоть разбухает оголтело.
Зато некрупные предметы
теперь я прячу в складках тела.

В моей жизни часто бывало так, что смех меня просто с четверенек поднимал. Не буду приводить примеры из «проклятого прошлого», но вот был случай. Когда у меня вышел в России в 90-м году первый сборник, его издали тиражом 200 тысяч, и он разошелся мгновенно. Дама, которая эту книжку издавала, долго и жарко мне объясняла, что в стране сейчас начинается новая эпоха, молодежь требует пищи духовной, после Губермана она хочет заново издать Пушкина... короче, запудрила мне мозги — и, мягко говоря, обокрала. За 200 тысяч «Гариков на каждый день» я получил 42 доллара. Из которых в тот же вечер отдал 50 долларов вдове одного художника. И впал не то чтобы в уныние, но в растерянность. Обидно, что тебя, как мальчика, обманули. И на другой день меня как-то очень легко в прежнее состояние вернула старая приятельница. «Слушай, мы этого так не оставим! У меня есть одна хорошая адвокатская контора — стопроцентный эффект. Они даже в суд не обращаются. Они сперва пишут письмо, а потом наезжают». Я рассмеялся — и у меня сразу все обиды прошли...

Не сдули ветры и года
ни прыть мою, ни стать.
И кое-где я хоть куда,
но где - устал искать.

Знаете, какая моя любимая книга в Библии? Екклесиаст. Это книга, которая приписывается царю Соломону. Я думаю, что он на старости лет, после всего пережитого и передуманного, стал большим пох...стом. Екклесиаст — книга, из которой можно извлечь повод для оптимизма. Поскольку все в мире суета и тлен и все мы уйдем в никуда, то не имеет ли смысл относиться к жизни легкомысленней, беспечней? Очень хорошая, очень здоровая позиция. У меня даже стишок такой был:

Я не герой, не жрец, не воин,
но все же есть во мне харизма,
и за беспечность я достоин
апостольства от пох...зма.

Написано вполне всерьез. Внешне этот самый «изм» выглядит как наплевательство на все, равнодушие ко всему. Но — если иметь в виду все, что тебя ограничивает в претензиях и притязаниях, — это как раз и есть высшая свобода. Переводя на язык социальной психологии, это заниженный уровень требований к людям, к жизни, к судьбе. Требования к себе сохраняются и возрастают. И для меня идеальное общество будущего — простите, общество пох...стов. Людей, которые с улыбкой уступят вам дорогу, а не растолкают локтями...
Что, плохая разве перспектива?

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Губерман, свобода
Subscribe

Posts from This Journal “Губерман” Tag

promo philologist 09:27, wednesday 1
Buy for 200 tokens
С августа по сентябрь 2017 года «интенсивность банкротств увеличилась практически во всех отраслях», говорится в отчете Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования Высшей школы экономики. Цифры чуть не дотянули до исторического максимума, который был зафиксирован…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments