Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Венедикт Ерофеев: "Первое осмысленное писание началось с 56-го года"

Венедикт Васильевич Ерофеев (1938-1990) — советский писатель, автор поэмы «Москва — Петушки». Ниже размещена первая часть его предсмертной беседы с Леонидом Прудовским, опубликованной в журнале "Континент", 1990. №65.



- Родился в 1938 году, 26 октября. Родители были: грустная мамочка и очень веселый папочка. Он был начальник станции. Он все ходил и блядовал, ходил и блядовал, и, по-моему, кроме этого, ничем не занимался.

- А мамочка?

- А мамочка переживала.

- Тут эапереживаешь.

- Еще бы, ебена мать. И вот папенька блядовал, блядовал, блядовал, блядовал и доблядовался до того, что на него сделали донос. И папеньку в 38-м году, когда я родился, только и видели. И действительно, папеньку мы увидели только в 54-м. Естественно, по 58-й статье. Припомнили ему, что он по пьянке хулил советскую власть, ударяя кулаком об стол.

- Честно говоря, трудно представить, что были люди, которые в открытую ругали советскую власть.

- А почему бы и нет - на этой маленькой станции, да еще в поддатии. На станции Пояконда в районе Полярного круга.

- А куда ж его сослали из-за Полярного круга?

- В том-то и дело - в Крым.

- Действительно в Крым?

- Шутка. Его сослали всего-навсего на 12 или там на 10 тысяч километров к востоку.

- Значит, ты рос безотцовщиной? И вы так с мамой и прожили на этой крохотной станции?

- Нет, меня перетащили в детский дом г. Кировска Мурманской области, и там я прозябал.

- А маменька-то куда делась?

- Маменька сбежала в Москву.

- И тебя бросила?

- Да.

- А с какого момента ты себя помнишь?

- В средней школе я уже писал. Сочинения.

- А самые первые в жизни ощущения?

- Самые первые воспоминания почему-то самые траурные. Покойная мать сказала всем старшим братьям и сестрам - подойдите к кроватке и попрощайтесь с ним. Со мной то есть.

- Почему?

-А все - врач. Он сказал: пиздец. Очень, очень умный врач. Это был 41-й год, значит, мне было два с половиной года. Очень умный врач.

- Значит, в школе ты учился в детском доме. И, конечно, самые светлые воспоминания?

- Ни одного светлого воспоминания Сплошное мордобитие и культ физической силы. Ничего больше. А тем более - это гнуснейшие года. 46-47-й. В сорок седьмом, например, доходили слухи, что в Мурманске мясо продают на рынке, но в этом мясе находили человеческие ногти.

- Я помню, правда, это уже было в 50-х и в Москве, так вот, ходили слухи, что из детей варят мыло.

- Короче, все это невыносимая мудозвонщина, и я твоим слухам не удивляюсь ничуть.

- Веничка, а амнистию 1953 года ты никак не запомнил?

- Очень запомнил, потому что я в это время учился в 8-м классе, а весь Кольский полуостров был переполнен этими лагерями, одним словом, мы больше видели колючей проволоки, чем чего-нибудь другого. И до 10-го класса. И вдруг их отпустили. И тут скверный, дурашливый народ пустил слухи... и в самом деле, вот эти отпущенные на волю - как их тогда называли, бандиты - они действительно вели себя не лучшим образом, но этот слух был настолько искусственно раздут, чудовищно раздут в 53-м году, я тогда переходил из 8-го класса в 9-й, вот это было время на Кольском полуострове совершенно чудовищное. Во всяком случае, мать нас загоняла в дом с наступлением сумерек, а ночи там осенью наступают сам понимаешь когда.

- Значит, мамочка к тому времени вернулась?

- Вернулась. Я в детском доме учился до 8-го класса.

- И как ты ее принял?

- Ну что, мать. Иначе она не могла.

- Веня, а ты в детдоме был среди тех, кого били или - кто бил?

- Я был нейтрален и тщательно наблюдателен.

- Насколько это было возможно - оставаться нейтральным?

- Можно было найти такую позицию, и вполне можно было, удавалось занять вот эту маленькую и очень удобную позицию наблюдателя. И я ее занял. Может быть, эта позиция и не вполне высока, но плевать на высокость.

- А сочинять ты начал в детдоме или уже в школе?

- Начал еще до поступления в школу.

- И что же ты в таком нежном возрасте сочинял?

- «Записки сумасшедшего»,

- Кто же был сумасшедшим?

- Ну, я, конечно.

- Что - в шесть лет?

- А сумасшедшим можно быть в любое время.

- Каково же это - в шесть лет ощущать себя сумасшедшим?

- Очень интересно.

- То есть ты себя так ощущал или создал такую маску?

- Разумеется, маску. К сожалению, эти глупые матушки - они ничего не сохраняют. Вот молодец моя сестра Тамара Васильевна, которая сохранила все мои письма с 55-го года до 88-го. Вот это она молодчага. А первая теща вообще ставила на мои рукописи сковородки с разной хуетенью.

- Веня, а ты не можешь сейчас вспомнить содержание этих записок?

- Это знает только одна моя матушка. Убей меня бог, не помню. Первое осмысленное писание началось с 56-го года, тогда, когда я кончал 1-й курс МГУ. Вот тогда началось то, что я бы сейчас немножко уделал, немножко бы...

- А оно сохранилось?

- Сохранилось. Но я попросил человека, у которого это все лежит - это пять толстых тетрадей, - чтобы он до моей кончины не издавал.

- Хорошо ли это, Ерофеев?

- Хорошо. Потому что там так много того, что не годится, так много непечатного, если так, по-русски говорить...

- Непечатного по языку или по стилю?

- Все эти дураки - Алешковские, Лимоновы - они плетутся в хвосте, да причем еще в двадцатилетием хвосте...

- А кто-нибудь, кроме того друга, это читал?

- Нет, не читали. Однокашники, правда, читали...

- То есть нельзя сказать, что это оказало какое-то влияние на Лимонова и Алешковского?

- Упаси бог! Просто это хронологически опережает, но никакого влияния...

- Вернемся назад. После 7-го класса ты уже учился в обычной школе?

- С 8-го по 10-й я уже учился в общей школе.

- Большая разница?

- Большая. Но я ее одолел. Представь себе, у нас был 10-й «А», и 10-й «Б», и 10-й «В», и 10-й «Г». Я учился в 10-м «К» и единственный из всех десятых получил золотую медаль. У нас были дьявольски требовательные учителя. Я таких учителей не встречал более, а тем более на Кольском полуострове. Их, видно, силком туда загнали, а они говорили, что по зову сердца. Мы понимали, что такое зов сердца. Лучшие выпускники Ленинградского университета приехали нас учить на Кольском полуострове. Они, блядюги, из нас вышибали все, что возможно. Такой требовательности я не видел ни в одной школе потом.

- Может быть, это и дало тебе такую образованность?

- Возможно, возможно.

- Ерофеев, ты - широко образованный человек. Я сомневаюсь, чтобы у родителей была хорошая библиотека, сомневаюсь, что и в детдоме она была, и в школе.

- Я наблюдал за своими однокашниками - они просто не любят читать. Ну вот, скажем, есть люди, которые не любят выпивать. Поэтому выделиться там было нетрудно, потому что все были, как бы покороче сказать... ну, мудаки. Даже еще пониже, но - чтобы не оскорблять слуха... Таков был основной контингент. А когда я кончал 10-й класс, в это время на Ленинских горах воздвигли этот идиотский монумент на месте клятвы Герцена и Огарева. И я решил туда к нему припасть. Я Герцена до сих пор уважаю...

- За что же - не за то ли, что он был одним из диссидентов?

- Я когда читаю переписку Маркса с Энгельсом, всякое дурное слово об Александре Герцене мне прямо душу щекочет. Я уважаю его не за диссидентство, а за то, что он - блестящий мыслитель и блестящий человек, и его любят все, в этом сходятся . все, начиная от Кайсарова до Аверинцева, от Айхенвальда до Эйхенбаума. Если в отношении Радищева есть маленький спор, то Александр Герцен не вызывает возражений. И правильно делает, что не вызывает.

- И у тебя - при твоем критическом уме?

- И у меня не вызывает. Я вот недавно прочел второй том, настолько молодчага парень, что разеваешь... все разеваешь.

- А как же Петр Чаадаев?

- Что говорить о Петре Чаадаеве, когда его только-только издали. А этот мудак Урнов говорит, что есть произведения, которые набальзамированы долгостоянием, неиздаваемостью. Он, мудак, хотя бы взял в образец Радищева или Александра Грибоедова, Петра Чаадаева - неужели они настолько живучи, что набальзамированы? Долгим запретительством - как он говорил: что есть произведения, набальзамированные долгим запретительством, а иначе их бы не читали.

- Как ты относишься к такой поразительной в российской истории вещи, что такой верноподданный человек, как Александр Грибоедов, стал выдающимся сатириком? Написал такую блистательную сатиру на весь строй, как «Горе от ума»?

- Мало того: он еще дружил с самыми подоночными людьми в России, и это, как говорит советская власть, ни для кого не секрет. Ни для кого не секрет· Что он был большой друг Николая Греча и Фаддея Венедиктовича Булгарина.

- Что это, свойство таланта - диктовать пишущей руке, даже несмотря на убеждения?

- Черт его знает.

- А каково жить в России с умом и талантом?

- Можно. Можно тут жить. Если приложить к этому усилия. То есть поменьше ума выказывать, поменьше таланта, и тогда ты прекрасно выживешь. Я это за собой наблюдал, и не только за собой.

- Как же? Насколько я знаю, ты никогда на продажу не шел

- Еще бы!

- А искушения были у тебя?

- Ни разу. Со мной этого не случалось. Я как раз из числа мудаков неискушаемых и неискушенных.

- Хорошо. Не покупали. Но напугать-то пытались. Я это знаю определенно.

- Ну, мало ли что. Это было в 50-х годах.

- И в 70-х было. Помнишь, ты скрывался от призыва в армию.

- Не в этом дело. Весна 62-го года. Приходит человек и говорит: «Вы Ерофеев?» - «Да». - «Вам нужны пистолеты?» Представь, город Владимир. Я лежу в похмелюге. Мне надо похмелиться во что бы то ни стало, а тут этот мудак спрашивает: «Так вам нужны пистолеты?» Я говорю: «На кой ляд мне ваши пистолеты! Дайте мне грамм пятьдесят похмелиться, а потом поговорим о пистолетах» А он не отстает: «Нет, вы скажите, вы Ерофеев или не Ерофеев?» - «Ерофеев, мать вашу!» - «Ага. Значит, вам нужны пистолеты».

- Веничка, а как ты оказался в МГУ?

- Как только я кончил 10-й класс и как только мне вручили из... сколько там было 10-х классов, хрен его упомнит, и я из 10 «К» получил золотую медаль, вот и двинул, и впервые в жизни пересек Полярный круг, только в направлении с севера на юг... И вот я на семнадцатом году жизни впервые увидел высокие деревья, коров увидел впервые...

- Что же у вас, кроме зэков, там водилось?

- Кроме зэков, ничего не водилось... А тут увидел я корову - и разомлел. Увидел высокую сосну и обомлел всем сердцем... И вот 55-й год. Там с медалью было только собеседование, и этот мудак так меня доставал, но достать не смог. Я ему ответил на все вопросы, даже которые он не задавал. И он показал мне на выход. Что ему еще оставалось? А этот выход был входом в университет. На филологический.

- А как же потом ты во Владимире оказался?

- Это уже нескромный вопрос.

- Насколько нескромный?

- Потому что между МГУ и институтом был кочегаром, приемщиком посуды, милиционером.

- В таких случаях обычно пишут стюардом и репортером.

- До этого не дошло.

- А писать осознанно начал в МГУ?

- Писать начал в университете. И отличные вещи...

- За что и был изгнан?

- Нет, нет! Там не было никакой скверны, никакой политики... была какая-то.иная струя, которая будоражила всех...

- А кто читал это?

- Читали мои знакомые, и этого довольно.

- А из-за чего выгнали?

- Я просто перестал ходить на лекции и перестал ходить на семинары. И скучно было, да и незачем. Я приподнимался утром и думал, пойти на лекцию или семинар, и думаю: на хуй мне это надо, - и не вставал и не выходил. То есть у меня было... ну, не созерцательная система...

- Скажи, а ты не вставал от самопогружения или после вчерашнего?

- Какое там переживание вчерашнего! Просто я, видимо, не вставал, потому что слишком вставали все другие. И мне это дьявольски не нравилось. Ну, идите вы, пиздюки, думал я, а я останусь лежать, потому что у меня мыслей до хуища.

- А вот эта знаменитая песня "Проснись, вставай, кудрявая..." - она тебя не будоражила?

- Будоражила. Потому что я очень люблю Дмитрия Шостаковича.

- И все равно не вставал?

- И все равно - брал себя в руки и не вставал.

- За это и был вышиблен - сколько же можно не вставать?!

- Вышиблен был в основном военной кафедрой. Я этому подонку майору, который, когда мы стояли более или менее навытяжку, ходил и распинался, что выправка в человеке - это самое главное, сказал: «Это - фраза Германа Геринга: "Самое главное в человеке - это выправка". И между прочим, в 46-м году его повесили».

- А насколько к моменту вышивания из Университета была велика в народе твоя популярность?

- К тому моменту она ограничивалась двумя-тремя комнатами, и, честно говоря, отнюдь не 19 государствами.

- Не искушали ли тебя? Не нашептывали ли, что коли пишешь, то надо печататься?

- Нет. Среди них были такие, вроде чуть-чуть видящие, вроде Володи Муравьева - опять же мой однокурсник.

- То есть удивительно приличная у вас подобралась публика?

- Да. Немножко на царскосельскую, на кюхельбеккерскую такую, в несколько заниженном варианте. Я там представлял что-то вроде барона Дельвига.

- То есть ты был такой же толстый?

- Нет, наоборот. Я не был толст, а во всем остальном...

- А скажи, вот мы сейчас вздыхаем, что не осталось таких понятий, как честь и совесть. В этом вашем братстве были такие понятия?

- Вот в том-то и дело. Нас и презирали за то, что в нас уживались... вся эта ненавистная братия - я забыл их фамилии, и, значит, их фамилии ни к чему. Никто и никогда не вспомнит их фамилий. Все остальные смотрели на нас, как на зачумленных детей.

- То есть именно на присутствие в вас этих понятий?

- Хотя бы поэтому.

- Муравьев, кто еще - может быть, кого еще вспомнишь?

- Они немного переродились... ну, хотя бы Катаев... не из тех Катаевых.

- Хорошо. Произошло изгнание из МГУ широко известного в узких кругах писателя. Как-то это на общественном мнении отразилось?

- Ничуть. Я ушел тихонько, без всяких эффектов. Вот спустя пять лет я уходил из Владимирского, каждый человек, который со мной встречался, задавал вопрос, где продается водяра, - в этом магазине есть, а в этом нет - этот человек подлежал немедленному исключению из пединститута. Вот до какой степени я был опасен, а всего-навсего я говорил то, что это - пародия на «Москва - Петушки». Я в сущности говорил только о водяре. Решительно только о водяре и больше ни о чем. Ну почему к книге придрались? Почему ее изымали при всяком обыске? Немыслимые люди эти большевики.

- Веничка, а что делал ты после исхода из Университета, когда тебя, естетвенно, выкинули из общежития?

- Я с тех пор сменил примерно 12 профессий.

- А где жил?

- Господи, жил в Тамбове, в Ельце, в Брянске - это можно называть все города. И золотое кольцо, и не золотое.

- То есть из Москвы ты уехал сразу?

- Ну, естественно. Короче: я бы так и исцвёл на Украине в 59-м году, если бы мне один подвыпивший приятель не предложил: вот перед тобой глобус, ты его раскрути, Ерофеев, зажмурь глаза, раскрути и ткни пальцем. Я его взял, я его раскрутил, я зажмурил глаза и ткнул пальцем - и попал в город Петушки. Это было в 59-м году. Потом я посмотрел, чего поблизости есть из высших учебных заведений, а поблизости из высших учебных заведений был Владимирский пединститут.

- И поступил с ходу?

- Еще бы! А золотая медаль?

- А собеседование?

- Там его практически не было. Какое там, на хуй, собеседование.

- Теперь расскажи: как же ты разложил Владимирский пединститут настолько, что даже имя твое стало запретным?

- Да. Они сейчас извиняются. Мне одинаково смешно вот это вот - извинения Бельгии перед глупой оплошностью Голландии... Почему-то Бельгия приносит извинения за Голландию. Вот точно так же мне смешно, когда владимирская газета «Комсомольская искра» печатает обо мне более или менее мутные биографические данные, хотя та же самая газета весной 1962 года требовала выдворения меня за пределы города Владимира и Владимирской области навсегда. Всякий человек, встречающийся с Венедиктом Ерофеевым, подлежит немедленному выдворению из Владимирского государственного педагогического института имени Лебедева-Полянского. И вообще с территории.

- То есть ты попал в персоны нон-грата?

- Хорошо бы еще в персоны нон-грата. То есть человек, который кивнул бы мне при встрече, уже сам стал бы персоной нон-грата. А хрен ли обо мне говорить.

- Чем же ты их все-таки так достал? Все же Владимир близко к столице. Что они так напугались-то?

- Вот этого я не знаю. Я немножко их понимаю. Все-таки, когда я стал.жениться, приостановили лекции на всех факультетах Владимирского государственного педагогического института им. Лебедева-Полянского, и сбежалась вся сволота. Они все сбежались. Потом они не знали, куда сбегаться, потому что не знали, на ком я женюсь - опять же было неизвестно. Но на всякий случай меня оккупировали и сказали мне: «Вы, Ерофеев, женитесь?» Я говорю: «Откуда вы взяли, что я женюсь?» - «Как? Мы уже все храмы... все действующие храмы Владимира опоясали, а вы все не женитесь». Я говорю: «Я не хочу жениться». - «Нет, на ком вы женитесь - на Ивашкиной или на Семаковой?» Я говорю: «Я еще подумаю». - «Ну, мать твою, он еще думает! Храмы опоясали, а он еще, подлец, думает!» Это апрель 62-го.

- Но ведь времена-то на дворе еще либеральные.

- Какие либеральные! Вот опять я повторил этого мудака, не знаю, жив он или нет, лучше бы не жив. Вот этот декан филологического факультета, который отсидел... сколько он отсидел - я забыл, но во всяком случае не меньше 15 лет отсидел, сволота. И мне в лицо заявил: «Я очень сожалею, Ерофеев, что сейчас не прежние времена. Я бы с вами обратился гораздо более круто». Вот тут-то я понял, с кем имею дело - с каким вонючим дерьмом, и...

- Веничка, и все же нем ты их так напугал?

- Понятия не имею. Я лежал себе тихонько, попивал. Народ ко мне... в конце концов получилось так, что весь институт раскололся на две части. Вот так, если покороче, то есть, как говорили девушки, тогда одиозно очень поверхностные, называл вещи своими именами, весь институт раскололся на попов и на... Там было много вариации, но в основном на попов и комсомольцев. Этак я оказался во главе попов, а там глав-зам-трампапам оказался во главе комсомольцев моим противником, и у нас даже выходило... «Подходите, - говорил человек (не помню фамилию), - подходите, только без рукоприкладства». За мной стоит линия, за ними тоже линия. Мы садимся, это я предлагаю садиться за стол переговоров, чтобы избежать рукоприкладства и все такое. Они говорят: давай, садимся. И вот мы садились и пили сначала сто грамм, потом по пятьдесят, потом по сто пятьдесят, потом... и понемногу, ну, набирали...

- А что же вы пили, Веничка?

- Не помню. Какую-то бормотуху. Ну, во всяком случае, вырабатывали какую-то общую терминологию...

- Попы с комсомольцами?

- Попы с комсомольцами садились тихонько... Ну, одним словом, они занимались делом. А я сидел и чувствовал себя человеком, который предотвратил кровопролитие.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Венедикт Ерофеев, СССР, алкоголь, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Венедикт Ерофеев” Tag

promo philologist июнь 1, 02:32 10
Buy for 100 tokens
С февраля 2018 года я ежемесячно публикую в своем блоге такие дайджесты - на основе той информации, которая попадает в поле моего внимания. В них включены ссылки на публикации о нарушениях прав человека, давлении на журналистов, проявлениях цензуры в интернете и СМИ и другие новости и материалы,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments