Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Леонид Баткин. "Гуманисты и риторика"

Леонид Михайлович Баткин (1932-2016) — советский и российский историк и литературовед, культуролог, общественный деятель. Ниже размещен фрагмент из его книги: Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания. - М.: Российск. гос. гумат. ун-т, 2000.



Гуманисты и риторика

У Лоренцо Медичи есть обширный (хотя и незаконченный) "Комментарий к некоторым сонетам о любви". Вот одна из глав, взятая наугад. Воскликнув: "О, моя нежнейшая и прекрасная рука", поэт сначала разъясняет, на каком основании руку возлюбленной он называет "своей": она была дарована ему в залог любовных обещаний и в обмен на утраченную свободу. А это, естественно, требует определения, что есть свобода, а также рассуждений о древнем обыкновении скреплять договор рукопожатием... Далее следует перечисление других действий, свершаемых посредством руки. Рука ранит и врачует, убивает и оживляет. Отдельно описана роль пальцев. Затем уточняется, что хотя все это принято приписывать правой руке, поэт все-таки имел в виду левую руку донны, как более благородную, ибо она расположена ближе к сердцу. Обычная же передача всех помянутых "обязанностей" правой руке - результат условного поведения людей, извращающих в этом случае, как и во многих других, то, что дано им природой. Поэтому для "проницательных умов" именно левая рука натягивает лук Амура, врачует любовные раны и пр.

В подобном роде Лоренцо исписывает десятки и десятки страниц. Но - странное дело! Автор не забывает при каждом подходящем или, скорее, вовсе не подходящем случае поставить в центр легко льющейся риторической речи - себя. Он умещает "я", "мне", "моей", "мною", "меня", "моих" и снова "мне" в пределах одной фразы, подчеркивая, стало быть, с немалой экспрессией, с искренностью, кажущейся неправдоподобной, полнейшую интимность того, что мы предпочли бы оценить как ученые классицистские упражнения, как невыносимо нарочитую галантную болтовню: "И поскольку мне самому казалось невозможным не только спать, но и жить, не мечтая о моей донне, я молил, чтобы во сне, представ передо мною, она увлекла меня с собой, т. е. чтобы увидеть ее в моих снах и чтобы мне было дано быть в ее обществе и слышать ее нежнейший смех, тот смех, который Грации сделали своей обителью" и т. п. (р. 217). Разумеется, никакая риторика не исключает возможности включения в свою систему некоего "Я", тоже риторического. Думаю, что в ренессансной культуре дело обстояло как раз наоборот: не "Я" было элементом риторики, но риторика становилась элементом ранее не известного "Я", провоцировавшим его становление.

Насквозь пропитанная античными реминисценциями, традиционно-риторическая словесность Возрождения смогла тем не менее выявить собственный неповторимый тип духовности в качестве действительно культурно-творческой. Но каким образом? Это глава о гуманистическом способе обращения с риторикой, об авторском самосознании и творческой воле, как она давала о себе знать в композиции и стиле. Непосредственным материалом послужат лишь кое-какие сочинения Анджело Полициано и Лоренцо Медичи, преимущественно же упомянутый "Комментарий". Все более кажется мне предпочтительным проверять всякую историко-культурную идею на сравнительно небольшом исследовательском пятачке, неспешным прочтением достаточно показательного текста, а не эффектной панорамой разрозненных и беглых примеров. Как известно, творчество двух наших авторов у порога Высокого Возрождения, будь то "Леса любви" Лоренцо, или его же "Ласки Венеры и Марса", или полициановы "Станцы о турнире", или знаменитый "Орфей", довели итальянскую поэзию до самой крайней эрудитской и риторической утонченности, пропустив через гуманистический фильтр все, в том числе и фольклорно-песенный материал. Ничего более показательного по части литературной искусственности в поэтике Кватроченто, пожалуй, не найдешь.

Только необходимо сразу же отрешиться от оценок, которыми нагружены такие слова, как "риторичность" или "искусственность", от предубеждения будто Полициано и Медичи создавали нечто по-настоящему поэтичное лишь помимо риторики, несмотря на нее. Во всяком случае, ни им самим, ни их тогдашним слушателям и читателям ничего подобного в голову прийти не могло. Это наш, а не их вкус. Гуманистическая речь полностью немыслима без риторических фигур и топосов; вопрос иной, как и для чего они были необходимы ренессансному автору. Разумеется: "искусственность" литературных построений Полициано и Медичи окрашена особыми, свойственными именно кругу флорентийской Академии Кареджи, тематическими, идейными и жанровыми пристрастиями. Важно и то, что в поле нашего зрения окажутся в основном сочинения на "народном", а не латинском языке. Однако в целом это отношение к античности, к слову, к подражанию и новизне, эта "искусственность" (или, лучше, повышенная конструктивность) - черты эпохальные, находящие соответствие и в ренессансной живописи (не только заключительной трети XV в.), и во всем гуманистическом стиле жизни и мышления.

Пусть ближайшим образом меня занимает проблема, указанная в названии главы, широко задевающая Возрождение и все же сама по себе специальная, - в конечном счете речь неизбежно пойдет о вещах, упирающихся в общее понимание культуры. Никто не решился бы отрицать, что культура меняется. Но что означает то, что она меняется? Мы, кажется, отказались, слава богу, от плоско-эволюционистского взгляда, согласно которому каждое явление в культурном развитии - прежде всего некий "этап", превращающий то, что было до него, в подготовительные этапы и, в свой черед, обреченный стать предысторией чего-то последующего. Мы теперь помним, что культурное прошлое не снято в итогах развития, но продолжает жить среди множественности голосов настоящего. Эта характерная для XX в. синхроническая многоголосица, это - в принципе и в возможности - превращение всех запасов прежней культуры в сплошное настоящее потеряло бы, конечно, творческую напряженность и смысл, если бы голоса не доносились из несхожих прошлых и не были бы глубоко различными голосами. Или, скажем суше, если бы культурные изменения не означали качественной дискретности и разные культуры не были бы именно типологически и радикально разными.

Впрочем, такое ("бахтинское") понимание историзма встречает неприятие, сводящееся к поискам постоянных структур, которые можно было бы вывести за любые культурно-исторические скобки. Никто не решился бы отрицать, что культура меняется, но нередко приходится слышать, что тем не менее нечто самое коренное или, если угодно, простейшее в ней, ее порядок - пребывает равным себе над ходом времен. Если это верно, то литература итальянского Возрождения, надо полагать, должна бы служить весьма удобным подтверждением подобной мысли. Особенно если мы отберем для проверки не Альберта, тем более не Макьявелли, не записи Леонардо, не стихи Микеланджело, короче, не тех, кто может быть хотя бы частично отведен ссылкой на их чрезвычайность, ненормативность, их творческий экстремизм. Но, напротив, возьмем тех, кто всецело был внутри Возрождения, в логико-историческом центре его, а не на границах (если и насколько это вообще возможно в культурном творчестве).

Мы примемся, повторяю, за чтение страниц из числа самых условно-риторических и стилизованных, какие только сыщутся на вершинах этой литературы (потому что для высветления литературной эпохи все-таки потребны, по моему убеждению, не третьестепенные фигуры фона, а прежде всего вершины, пусть в данном случае и не слишком отклоняющиеся от уровня всей горной гряды). Эти изысканные страницы, вроде той, которую я уже успел вскользь пересказать, по правде говоря, ныне способны показаться (в отличие от басен Леонардо или писем Макьявелли) безумно скучными и банальными - по той же причине, по которой они вызывали безусловное признание и наслаждение у аудитории конца XV в. И та же самая причина, по-видимому, делает литературу известного рода, талантливо представленную Лоренцо Медичи и Полициано, наиболее невыгодным материалом для истолкования культуры как вечной неожиданности. Ибо перед нами авторы, оперирующие клише. Едва ли не любая цитата из них окажется общим местом, часто даже прямо взятым напрокат у какого-нибудь античного писателя.

Что же, ренессансные авторы не отличаются от античных в элементарных основах литературного мышления? Тогда и не стоило бы считать их "ренессансными" (разве что хронологически), тогда не было бы принципиальных оснований закреплять их именно за этим, вполне определенным и уникальным типом культуры. (Напоминаю: культуры, а не просто идеологии.) В полициановой «Речи о Фабии Квинтилиане и "Лесах" Стация* восхваляется элоквенция. "Она одна собрала внутрь городских стен первобытных людей, ранее живших в рассеянии, примирила несогласных, соединила их законами, нравами и всяческим человеческим и гражданским воспитанием, так что в любом благоустроенном и благополучном городе всегда паче всего процветало и удостаивалось наивысших почестей красноречие".

Сколько раз его уже восхваляли древние... и вот, тема, покрывшаяся патиной, очищенная на цицеронианский манер в трудах Петрарки и ставшая затем как бы обязательной для людей, называвших себя (в XV в.) "oratores", - вот она разрабатывается в очередной раз на классически-звучной латыни, по всем правилам античной риторики, так что предмет рассуждения возвышается его средствами, средства же становятся демонстрацией предмета: красноречиво отстаивается польза красноречия. И сдается, на первый взгляд, что с риторикой у Полициано дело обстоит как и за полторы, за две тысячи лет до него. Что эта та же риторика. Разве - помимо словесных оборотов, заимствованных из Марка Туллия или Квинтилиана, - мы не наблюдаем исконный способ думать, воздействовать на слушателей энергичной рассудительностью различений, противопоставлений, вопросов и восклицаний, неистощимой игрой в рубрикации?

Так-то так, но приметим для начала - не пытаясь пока прокомментировать - следующую несообразность. Сам Полициано почему-то, как уже говорилось, предпочитал при всем при том всегда настаивать на дистанции, отделяющей гуманистов от древних, и всячески подчеркивать неподражательность, первичность, индивидуальный источник своего вдохновения. "Хоть мы и никогда не отправимся на форум, никогда на трибуны, никогда в судебное заседание, никогда в народное собрание - но что может быть в нашем (ученом) досуге, в нашей приватной жизни приятней, что слаще, что пригодней для человечности (humanitati accomodates), чем пользоваться красноречием, которое исполнено сентенциями, утончено острыми шутками и любезностью и не заключает ничего грубого, ничего нелепого и неотесанного". То есть автор, кажется, ясно сознает историческую разницу между той риторикой, которая выросла из повседневной практической жизни античного города, из необходимости публичных речей, - и своей риторикой, принадлежностью внутрикультурного и мировоззренческого обихода гуманиста и его группы.

Полициано начинает "Речь" с возражений против исключительной ориентации на Вергилия и Цицерона. Ополчается против людей, которые полагают, что "при нынешней слабости дарований, при бедности образования, при скудости и прямо-таки отсутствии ораторского мастерства" незачем искать "новых и нехоженых дорог" и покидать "старые и испытанные" (р. 870). Конечно, Полициано, как и надлежало гуманисту, не сомневается в необходимости учебы у античности. Но этот прославленный знаток "обоих языков", переводивший "Илиаду" с греческого на латинский, никак не мог бы применить мрачную оценку состояния литературных талантов и образованности к самому себе. Он желает сравняться с древними и - без чего такое соревнование было бы безнадежно проиграно - остаться собой. Не утратить оригинальности!

До сих пор речь шла о рефлексии. Сделанных выписок из того же Полициано вполне достаточно, чтобы понять, чего он желал, - но сумел ли он и другие гуманисты достичь желаемого? Как удавалось им на деле примирить учебу и волю к творчеству, сделать подражание неподражаемым, как, живя в мире классических текстов, они могли ощутить этот мир одновременно родным и живым, дабы жить все же в собственном, сегодняшнем мире? Конечно, уже одно то, что цель эпохального и личного самоопределения неотступно стояла перед ренессансным автором, вносило в усвоение уроков риторики необычную напряженность и проблемность. Однако нетрудно заметить, что если идеи Полициано и оспаривают традиционность, клишированность риторического языка, высказаны они все же посредством этого же самого языка... И все-таки ведь вышло как-то так, что, подражая Античности, эти люди создали совершенно новую культуру. Что же произошло при этом с риторикой?

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Анджело Полициано, Баткин, Медичи, Ренессанс, гуманизм, риторика
Subscribe

Posts from This Journal “гуманизм” Tag

promo philologist сентябрь 1, 06:23 2
Buy for 100 tokens
С февраля 2018 года я ежемесячно публикую в своем блоге такие дайджесты - на основе той информации, которая попадает в поле моего внимания. В них включены ссылки на публикации о нарушениях прав человека, давлении на журналистов, проявлениях цензуры в интернете и СМИ и другие новости и материалы,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments