Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Венедикт Ерофеев: "Я ощущаю себя литератором, который должен сесть за стол"

Венедикт Васильевич Ерофеев (1938-1990) — советский писатель, автор поэмы «Москва — Петушки». Ниже размещена вторая часть его предсмертной беседы с Леонидом Прудовским, опубликованной в журнале "Континент", 1990. №65. Первую часть беседы можно прочесть здесь.



- Признаться, трудно представить тебя в роли предводителя религиозной общины. Поэтому мне представляется, что название «попы» следует понимать достаточно условно.

- Конечно, конечно. Потом вот, например, характерно - в том же 62-м году девочка, которая была в разряде «попов», - я сидел в саду и дышал воздухами, - а она ко мне подскочила и сказала: «Ой-ёй-ёй, я сейчас убегаю, потому что, если меня увидят, то все - мне в институте не быть». Так что тут все очень запутанно.

- Писал ли ты, Веничка, во Владимире?

- Еще как писал. Даже наоборот, когда поступил во Владимирский пединститут, мне сказали: «Венедикт Васильевич, если вам не на что будет жить, то у нас есть "Ученый вестник" Владимирского пединститута, и мы вам охотно предоставим страницы. Но я, как только охотно сунул им в эти страницы всего две статьи о Генрике Ибсене, они заявили, что они методологически никуда не годятся.

- А что значит - методологически?

- Я и не стал спрашивать. Еще бы я стал спрашивать, ебена мать! Они сказали: это опять же никуда не годится. Неужели человек не понимает, чего он городит?

- А прозу писал?

- Тогда - нет. Писал тогда исключительно о скандинавах, потому что я был тогда ослеплен вот этой скандинавской моей литературой. И только о ней писал.

- Отчего же ты был ими так очарован?

- Потому что они - мои земляки.

- А кто конкретно из скандинавов?

- Ну как это - кто конкретно? Опять же Генрик Ибсен, Кнут Гамсун в особенности. Да я, в сущности, и музыку люблю только Грига и Яна Сибелиуса. Тут уже с этим ничего не поделаешь.

- Когда же ты впервые стал писать беллетристику - после тех тетрадей? Что - был большой перерыв?

- Нет, не большой перерыв, просто... зимой семидесятого, когда мы мерзли в вагончике, у меня явилась мысль о поездке в Петушки, потому что ездить туда было запрещено начальством, а мне страсть как хотелось уехать. Вот я... «Москва - Петушки» так начал. И примерно в последних числах января, а кончил примерно второго-третьего марта.

- А между тетрадями и «Петушками» было еще что-нибудь?

- Да, ну, конечно, было. Вот это... черт, ее надо восстановить и возделать...

- Рукопись хоть существует?

- Вот часть рукописи доставили люди из Гуся-Хрустального.

- Это тоже такая же грустная...

- Отнюдь. Мне она не нравится, и правильно сказала одна очень такая литературная женщина, что это-таки подделка под Пильняка. Вот ведь что. А как это - подделка под Пильняка, которого я до сих пор не читал ни строчки?

- По-моему, Ерофеев не может ни под кого подделаться, так же как никто не может подделаться под Ерофеева. Как хоть называется?

- «Благая весть».

- Веничка, литературные дамы читают, а широкие круги миролюбивой общественности до сих пор - нет. Хорошо ли это?

-Ну , ее надо получше обделать, потому что там много... как бы это... кто умеет выражаться помягче...

- А в каком году ты ее написал?

- В 63-м.

- А между 63-м и 70-м было что-нибудь?

- Вот тут был провал. Я слишком жил: кино, бабье и эт цетера.

- Хорошо. «Петушки» написаны. Как же они стали известны народу? Откуда народ вокруг тебя появился?

- Ну вот, допустим, Слава Лён. Я, допустим, сижу во Владимире в окружении своих ребятишек и бабенок, и вдруг мне докладывает Вадя Тихоном: «Я познакомился в Москве с одним таким паразитом, одной такой сволотою». Я говорю: «С каким паразитом, с какой такой сволотою?» Он говорит: «Этот паразит, эта сволота сказала мне, - то есть Ваде Тихонову, - что даст... уплатит 73 рубля (почему 73 - непонятно) за знакомство с тобою». То есть со мною. Ей-богу.

- То есть Лён прочел «Петушки».

- Ну да. Я удивился, а Лёну Губанов сказал: «Вот если Вадя Тихонов, который хорошо с ним знаком...» - вот тогда он и залепился со своими 73 рублями.

- А ты еще не был тогда знаком со смогистами?

- Абсолютно!

- То есть ты как бы в безвоздушном пространстве существовал?

- Почему в безвоздушном?

- Ну, если брать эту московскую культурную среду, ты о ней ничего не знал?

- Об этом понятия не имел. И тут мне Владислав Лён предложил 73 рубля за одно только знакомство.

- И благодаря ему ты стал известен в мире?

- Не благодаря ему. Благодаря совсем другим людям, которые сейчас уехали. Эти Люди, которым я обязан, живут теперь в Тель-Авиве... и так далее.

- Лён утверждает, что это он передал «Петушки» на Запад и благодаря ему они были опубликованы.

- Как всегда, врет.

- Раз они за кордоном и им ничего не грозит, то не грех их и упомянуть.

- Отчего бы, действительно. Во-первых, это Виталий Стесин, потом Михаил... поэт, который при всех регалиях приходил ко мне в больницу... Михаил...

- Веня, а почему на твоей афише (вечера в ДК МГУ) написано: 20 лет творческой деятельности. Ведь гораздо больше.

- Плевать! Пусть что пишут, то и пишут. Пусть напишут: «Десятилетие графа Толстого»... Поэт... женщина очень хорошая... опять забыл фамилию... надо бы спросить у девки. Михаил Генделев и Майя Каганская.

- И впервые было опубликовано в израильском альманахе.

- «Ами».

- А ты-то знал, что готовится публикация?

- Мне как-то сказал Муравьев году в 74-м: «А ты знаешь, что, Ерофеев, тебя издали в Израиле». Я решил, что это очередная его шуточка, и ничего в ответ не сказал. А потом действительно узнал спустя еще несколько месяцев, что действительно в Израиле издали, мать твою, жидяры, мать их!

- В 72-м издали?

-В 73-м.

- А как складывались материальные отношения с издателями за границей - ведь потом издавали еще во многих странах?

- Это действительно очень больной вопрос. Например, Англия и Соединенные Штаты... Два издательства в Соединенных Штатах не плотят ни копейки по той причине, что они купили. Соединенные Штаты - они купили у Британии... А Британия купила у Парижа... То есть никто никому не должен, а я всем немножко должен. Но не должен никто, это уж точно. Я так понял по их действиям.

- Замечательно! А вот есть такая организация - называется ВААП.

- Она есть, но ее вот эти деяния не распространяются. Только на страны Варшавского пакта, а вот на страны НАТО не имеют даже малейшего влияния.

- Ерофеев, погоди. Эта организация дерет со своих клиентов жуткие проценты и могла бы нанять самых лучших адвокатов. Кто-нибудь из них к тебе обратился: «Давай, Ерофеев, мы будем защищать твои права»?

- Ни разу не было ко мне такого обращения. Было только в случае с Венгрией и с Болгарией.

- Здесь они сами обратились?

- Это уже по пьесе.

- Ерофеев, а как ты сам отнесся к своей всемирной известности?

- Какой провокационный вопрос.

- Нормальный вопрос, Веня, нормальный.

- То ли еще будет.

- Ощущаешь ли ты себя великим писателем?

- Очень даже ощущаю. Я ощущаю себя литератором, который должен сесть за стол. А все, что было сделано до этого, это - более или менее мудозвоиство.

- Ерофеев, а если бы тебе предложили определить свое место в пантеоне великих, куда бы ты себя поставил: между Гомером и Эпиктетом или...

- Между Козьмой Прутковым и Вольтером.

- А кто все-таки впереди?

- Козьма Прутков.

- Хорошо. Вернемся в 69-й год на кабельные работы. Ерофеев пишет «Петушки». Делился ли ты с коллективом? Давал ли читать бессмертные страницы товарищам по профессии и одобрили ли бы они твои писания?

- Наоборот. И хорошо, что я не давал им этих записок. Они говорили: «Ты что, Ерофеев, хочешь в институт поступать - все равно ни хуя, ни за что не поступишь! Сейчас туда только по блату берут. Только по блату. Только по блату». А я свесился с верхней полки и говорю: «Ну неужели только по блату?» А они мне говорят: «То-о-олько по блату!» Вот как обстояло дело.

- А насколько биографичны бессмертные твои записки?

- Почти...

- Скажи, ты действительно никак не мог попасть на Красную площадь, а всегда попадал на площадь Курского вокзала?

- Да-да-да! И между прочим, вот меня обычно спрашивают об этих сценах в «Петушках», вот хотя бы с этим дурачком контролером. А ведь действительно, я ведь стоял зимой, зимой трясся весь от холода, стоял, и у меня была в грудном кармане эта самая бутылка... бутылка... ну, известно чего. Бормотуха - 0,8. И когда вошел контролер, один контролер сразу последовал туда, а этот остановился и сказал: «Ва-аш билетик! Ва-аш билетик!» Я говорю: «Нет у меня билетика. Нет у меня билетика». И он тогда внимательно присмотрелся, а я тогда неосторожно поставил эту свою 0,8... «А это - что у тебя?» Я говорю: «Да это - так просто». - «Это как то есть так? А ну-ка вынь!» Я вынул, и он тут же немедленно сделал: бум-бум-бум-бум-бум-бум. И мне протянул: «Езжай дальше, молодой человек». Как они не понимают, из чего делаются литературные произведения? То есть вот из такого... такой малости.

- А правда ли, что ты, будучи бригадиром на кабельных работах, ввел пресловутые графики?

- Еще как! Это Вадим Тихонов - свидетель.

- Ерофеев, я знаю, что одно из твоих бессмертных творений ты потерял то ли в электричке, то ли еще где. Может быть, можно попытаться отыскать?

- Едва ли. Потому что то ли одна, то ли две МГУшные экспедиции ездили по линии Москва - Петушки с тем, чтобы найти, и ничего подобного они... Они смотрели и по левую, и по правую сторону очень внимательно и ничего не обнаружили.

- А что это было за произведение?

- Ну, я вообще не люблю называть жанры. Ну, просто - «Шостакович».

- Не биографическое же эссе?

- Еще бы! И то - Шостакович там присутствовал только самым косвенным образом. Там как только герои начали вести себя, ну... как сказать... Вот, у меня этот прием уже украден - как только герои начали вести себя не так, как должно, то тут начинаются сведения о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче. Когда родился, кандидат такой-то, член такой-то и член еще такой-то Академии наук, почетный член, почетный командор легиона. И когда у героев кончается этот процесс, то тут кончается Шостакович и продолжается тихая и сентиментальная, более или менее, беседа. Но вот опять у них вспыхивает то, что вспыхивает, и снова продолжается: почетный член... Итальянской академии Санта-Чечилия и то, то, то, то... И пока у них все это не кончается, продолжается ломиться вот это. Так что Шостакович не имеет к этому ни малейшего отношения.

- А вдруг откликнется тот, кто это нашел? Расскажи подробнее, когда это было и как это выглядело?

- Это - две черные тетради и четыре записные книжки.

- А в чем все лежало?

- Все это было в сетке. Я могу назвать точно - вот это знойное самое лето. 72-й год. Знойное лето под Москвою. Я когда увидел пропажу, я весь бросился в траву, и спал в траве превосходно. Представь себе, что это было за лето, когда можно было ночевать в нашей траве.

- А почему «Шостакович», а не «Хренников»?

- Тихон Хренников - очень хороший человек.

- Чем же?

- Мне у него нравятся ранние песни.

- Одна или все?

- Все .

- Тогда действительно - хороший человек.

- Очень славный малый.

- Старый хрен Тихонов и молодой Тихон Хренников - очень старая шутка.

- Причем, заметь, мною же изобретенная в 56-м году.

- Ладно. Хрен с ним, с Хренниковым. Давай лучше вспомни поточнее: какого цвета была сетка? Может быть, вспомнишь?

- Трудно установить, потому что сетка была не моя, а была моего знакомого из Павлова Посада. И потом там были две бутылки, что и соблазнило.

- Бормотухи?

- Да. Что и соблазнило тех, которые покусились. Я бы на их месте поступил бы гуманнее.

- Не знаю, как ты на их месте, а я бы...

- Я бы тоже, пожалуй. Я бы тоже.

- Ты оставил в электричке?

- Господи, откуда мне знать? Я проснулся в электричке с совершенно угасшим светом, и я сидел один в вагоне, и причем в тупике.

- А что же ты пил, Веничка, что дошел до такого?

- Еб твою мать - он задает мне вопросы какие! Он ведет допрос, как самый неумелый из следователей.

- Как это? Я веду допрос по всем правилам. Как завещали отцы и деды.

- Хуёво ты ведешь допрос.

- Пил ли ты в этот день коньяк?

- Еще как!

- А зубровку?

- Пил и зубровку.

- Зверобой и охотничью, и полынную, и померанцевую, и кориандровую - весь ностальгический набор.

- Очень жалко «Дмитрия Шостаковича», потому что, когда я писал, действительно спрашивал сосед: «Ерофеев, ты чего опять какую-то блядь приводил?» Я говорю: «Какую же это я приводил блядь?» - «Ну как же, ты всю ночь смеялся!» Я говорю: «Почему же, ну... я просто так...» - «Я человек бывалый. Я человек бывалый. Так я тебе и поверил, так я тебе и поверил, что ты - просто так. Опять какую-нибудь блядь приволок».

- А где ты жил тогда?

- На станции Электроугли.

- Снимал угол?

- Какой там - снимал угол, когда крысы бегали из угла в угол.

- Значит, «Дмитрий Шостакович» - 72-й, а «Розанов»?

- «Розанов» попозже на год. 73-й. И то меня пригласил человек, который возглавлял журнал «Евреи и мы».

- «Евреи в СССР?»

- Hеr...

- «Страна и мир» есть...

- «Евреи в СССР», по-моему. Он еще приехал ко мне, я снимал маленький дом в Болшево, он ко мне приехал и демонстрировал мне вот эту желтую звезду... и все такое. И с ним была целая публика с этими желтыми звездами, а в ответ у меня в этот день были люди слишком православно настроенные, там... ну, известная заваруха. Рождественская заваруха 73-го года.

- То есть уже тогда общество «Память» существовало?

- Оно тогда у меня на глазах возникало.

- И они у тебя в доме встретились?

- В том-то и дело. Все встретились у меня в доме: и воинствующие иудаисты... забыл я фамилии... Воронель, который был главным редактором «Евреи в России», и вот эти вот, которые их ненавидели...

- Не произошло ли у них конфликта?

- Маленький был, но я исполнял роль вот этого маленького...

- Арбитра? Ты им говорил: «Брек!»?

- Я им этого не говорил, но они поняли.

- Ерофеев, а родная советская власть - насколько она тебя полюбила, когда слава твоя стала всемирной?

- Она решительно не обращала на меня никакого внимания. Я люблю мою власть.

- За что же особенно ты ее любишь?

- За всё.

- За то, что она тебя не трогала и не сажала в тюрьму?

- За это в особенности люблю. Я мою власть готов любить за все.

- А что больше нравится тебе в твоей власти: ее слова, ее уста, ее поступь и поступки?

- Я все в ней люблю. Это вам вольно рассуждать о моей власти, ебена мать. Это вам вольно валять дурака, а я дурака не валяю, я очень люблю свою власть, и никто так не любит свою власть, ни один гаденыш не любит так мою власть.

- Отчего же у вас невзаимная любовь?

- По-моему, взаимная, сколько я мог заметить. Я надеюсь, что взаимная, иначе зачем мне жить?!

- Хорошо. Между «Розановым» и «Вальпургиевой ночью» 13 лет. Что-то было в этом промежутке?

- Какое кому собачье дело?! Кому какое идиотское собачье дело, было чего-нибудь или не было. Это - вторгаться в интимные отношения.

- Но от тебя, как от Шекспира, ждут новых эпохальных произведений...

- Это я понимаю. Я если чего-нибудь пишу, то эпохальное, как говорит мэтр Тихонов.

- Кстати, ты замечательно создал образ Тихонова. Твой друг Вадя так прочно вошел в наш фольклор, а кстати, сам Вадя подозревает, что он настолько остроумен и гениален?

- Он не подозревает. За него приходится придумывать даже вот эти штуки, вроде: «Двадцать шесть бакинских комиссаров - ты бы смог слопать?»

- Так это ты Вадю изобразил в «Вальпургиевой ночи»?

- Вадю стоит везде изобразить. Во Владимире, когда мне сказали: «Ерофеев, больше ты не жилец в общежитии». И приходит абсолютно незнакомый человек и говорит: «Ерофеичик. Ты Ерофеичик?» Я говорю: «Как то есть Ерофеичик?» - «Нет, я спрашиваю: ты Ерофеичик?» Я говорю: «Ну, в конце концов, Ерофеичик». - «Прошу покорно в мою квартиру. Она без вас пустует. Я предоставляю вам политическое убежище».

- А кстати, история с пистолетами тогда же произошла?

- Да, да, да.

- Это когда ты уже у Вади жил?

- Да.

- А зачем этот человек считал, что тебе нужны пистолеты?

- А вот хрен его знает. Но тут удивляться нечему. За день до этого меня останавливал один парень с физико-математического факультета, вернее, я его остановил и спросил: «Там, внизу, есть водяра, хоть какая-нибудь?» Он говорит: «Есть. Есть "Российская"». Так вот, на следующий день торжественное собрание, ей-богу, торжественное собрание вот этого вот физико-математического факультета этого парня исключает. Человек уже на 4-м курсе, ебена мать.

- То есть человек с пистолетами решил, что тебе придется отстреливаться?

- Нет, просто слава моя была такова, что все думали, что мне нужны пистолеты.

- Трудно поверить, что о Ерофееве шла слава, как об извозчике Комарове или Ваньке Каине.

- Больше. Девушка... как звать эту девушку... Ивашкина...

- Ерофеев, ты заявил «Вальпургиеву ночь» как первую часть трилогии, а у меня на дне рождения сказал, что заканчиваешь вторую часть.

- Мало ли чего по пьянке не брякнешь. Ебёнать.

- А может, все-таки напишешь?

- Ну, не знаю. Это надо мне за город поехать и печку затопить.

- Ну, давай я тебе дачу найду.

- Я сам найду и сам...

- Ладно, Веничка. Последний вопрос. Кто из советских литераторов или политических деятелей оказал на тебя наибольшее влияние?

- Если говорить о влиянии, то культуртрегерское - Аверинцев, Аверинцев.

- А Лотман?

- Лотман пониже, как говорят дирижеры. И Муравьев. Я знаю, о чем говорю, ебёна мать!

- А из политических деятелей?

- Аракчеев и Столыпин. Если хорошо присмотреться, не такие уж они разные.

- В таком случае, сюда бы Троцкого...

- Упаси бог. Этого жидяру, эту блядь, я бы его убил канделябром. Я даже поискал бы чего потяжелее, чтобы его по голове хуякнуть.

- А кого из членов большевистского правительства ты бы не удавил?

- Пожалуй, Андропова.

- Душителя диссидентов?

- Нет, он все-таки был приличный человек.

- Не кажется ли тебе странным, что за 70 лет единственный приличный человек - и тот начальник охранного отделения?

- Ничего странного. Наоборот. Хороший человек. Я ему даже поверил. Потом он снизил цены на водяру - четыре семьдесят. Подумаешь там, танки в Афганщине...

- Ну, танки Брежнев ввел.

- Плевать, кто вводил и куда. Этого уже народ не помнит. Но то, что водка стала дешевле!..

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Аверинцев, Андропов, Венедикт Ерофеев, Лотман, СССР, Слава Лен, Тихон Хренников, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Венедикт Ерофеев” Tag

Buy for 200 tokens
Реестр вкладчиков из XIV века обнаружен во время археологических раскопок в Великом Новгороде. По данным пресс-службы Новгородского музея-заповедника, на бересте «запротоколировано»: 14 человек собрали на общее дело 9 рублей и 3 полтины. Инвестиции по тем временам внушительные. На…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments