Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Венедикт Ерофеев: "Я ощущаю себя литератором, который должен сесть за стол"

Венедикт Васильевич Ерофеев (1938-1990) — советский писатель, автор поэмы «Москва — Петушки». Ниже размещена вторая часть его предсмертной беседы с Леонидом Прудовским, опубликованной в журнале "Континент", 1990. №65. Первую часть беседы можно прочесть здесь.



- Признаться, трудно представить тебя в роли предводителя религиозной общины. Поэтому мне представляется, что название «попы» следует понимать достаточно условно.

- Конечно, конечно. Потом вот, например, характерно - в том же 62-м году девочка, которая была в разряде «попов», - я сидел в саду и дышал воздухами, - а она ко мне подскочила и сказала: «Ой-ёй-ёй, я сейчас убегаю, потому что, если меня увидят, то все - мне в институте не быть». Так что тут все очень запутанно.

- Писал ли ты, Веничка, во Владимире?

- Еще как писал. Даже наоборот, когда поступил во Владимирский пединститут, мне сказали: «Венедикт Васильевич, если вам не на что будет жить, то у нас есть "Ученый вестник" Владимирского пединститута, и мы вам охотно предоставим страницы. Но я, как только охотно сунул им в эти страницы всего две статьи о Генрике Ибсене, они заявили, что они методологически никуда не годятся.

- А что значит - методологически?

- Я и не стал спрашивать. Еще бы я стал спрашивать, ебена мать! Они сказали: это опять же никуда не годится. Неужели человек не понимает, чего он городит?

- А прозу писал?

- Тогда - нет. Писал тогда исключительно о скандинавах, потому что я был тогда ослеплен вот этой скандинавской моей литературой. И только о ней писал.

- Отчего же ты был ими так очарован?

- Потому что они - мои земляки.

- А кто конкретно из скандинавов?

- Ну как это - кто конкретно? Опять же Генрик Ибсен, Кнут Гамсун в особенности. Да я, в сущности, и музыку люблю только Грига и Яна Сибелиуса. Тут уже с этим ничего не поделаешь.

- Когда же ты впервые стал писать беллетристику - после тех тетрадей? Что - был большой перерыв?

- Нет, не большой перерыв, просто... зимой семидесятого, когда мы мерзли в вагончике, у меня явилась мысль о поездке в Петушки, потому что ездить туда было запрещено начальством, а мне страсть как хотелось уехать. Вот я... «Москва - Петушки» так начал. И примерно в последних числах января, а кончил примерно второго-третьего марта.

- А между тетрадями и «Петушками» было еще что-нибудь?

- Да, ну, конечно, было. Вот это... черт, ее надо восстановить и возделать...

- Рукопись хоть существует?

- Вот часть рукописи доставили люди из Гуся-Хрустального.

- Это тоже такая же грустная...

- Отнюдь. Мне она не нравится, и правильно сказала одна очень такая литературная женщина, что это-таки подделка под Пильняка. Вот ведь что. А как это - подделка под Пильняка, которого я до сих пор не читал ни строчки?

- По-моему, Ерофеев не может ни под кого подделаться, так же как никто не может подделаться под Ерофеева. Как хоть называется?

- «Благая весть».

- Веничка, литературные дамы читают, а широкие круги миролюбивой общественности до сих пор - нет. Хорошо ли это?

-Ну , ее надо получше обделать, потому что там много... как бы это... кто умеет выражаться помягче...

- А в каком году ты ее написал?

- В 63-м.

- А между 63-м и 70-м было что-нибудь?

- Вот тут был провал. Я слишком жил: кино, бабье и эт цетера.

- Хорошо. «Петушки» написаны. Как же они стали известны народу? Откуда народ вокруг тебя появился?

- Ну вот, допустим, Слава Лён. Я, допустим, сижу во Владимире в окружении своих ребятишек и бабенок, и вдруг мне докладывает Вадя Тихоном: «Я познакомился в Москве с одним таким паразитом, одной такой сволотою». Я говорю: «С каким паразитом, с какой такой сволотою?» Он говорит: «Этот паразит, эта сволота сказала мне, - то есть Ваде Тихонову, - что даст... уплатит 73 рубля (почему 73 - непонятно) за знакомство с тобою». То есть со мною. Ей-богу.

- То есть Лён прочел «Петушки».

- Ну да. Я удивился, а Лёну Губанов сказал: «Вот если Вадя Тихонов, который хорошо с ним знаком...» - вот тогда он и залепился со своими 73 рублями.

- А ты еще не был тогда знаком со смогистами?

- Абсолютно!

- То есть ты как бы в безвоздушном пространстве существовал?

- Почему в безвоздушном?

- Ну, если брать эту московскую культурную среду, ты о ней ничего не знал?

- Об этом понятия не имел. И тут мне Владислав Лён предложил 73 рубля за одно только знакомство.

- И благодаря ему ты стал известен в мире?

- Не благодаря ему. Благодаря совсем другим людям, которые сейчас уехали. Эти Люди, которым я обязан, живут теперь в Тель-Авиве... и так далее.

- Лён утверждает, что это он передал «Петушки» на Запад и благодаря ему они были опубликованы.

- Как всегда, врет.

- Раз они за кордоном и им ничего не грозит, то не грех их и упомянуть.

- Отчего бы, действительно. Во-первых, это Виталий Стесин, потом Михаил... поэт, который при всех регалиях приходил ко мне в больницу... Михаил...

- Веня, а почему на твоей афише (вечера в ДК МГУ) написано: 20 лет творческой деятельности. Ведь гораздо больше.

- Плевать! Пусть что пишут, то и пишут. Пусть напишут: «Десятилетие графа Толстого»... Поэт... женщина очень хорошая... опять забыл фамилию... надо бы спросить у девки. Михаил Генделев и Майя Каганская.

- И впервые было опубликовано в израильском альманахе.

- «Ами».

- А ты-то знал, что готовится публикация?

- Мне как-то сказал Муравьев году в 74-м: «А ты знаешь, что, Ерофеев, тебя издали в Израиле». Я решил, что это очередная его шуточка, и ничего в ответ не сказал. А потом действительно узнал спустя еще несколько месяцев, что действительно в Израиле издали, мать твою, жидяры, мать их!

- В 72-м издали?

-В 73-м.

- А как складывались материальные отношения с издателями за границей - ведь потом издавали еще во многих странах?

- Это действительно очень больной вопрос. Например, Англия и Соединенные Штаты... Два издательства в Соединенных Штатах не плотят ни копейки по той причине, что они купили. Соединенные Штаты - они купили у Британии... А Британия купила у Парижа... То есть никто никому не должен, а я всем немножко должен. Но не должен никто, это уж точно. Я так понял по их действиям.

- Замечательно! А вот есть такая организация - называется ВААП.

- Она есть, но ее вот эти деяния не распространяются. Только на страны Варшавского пакта, а вот на страны НАТО не имеют даже малейшего влияния.

- Ерофеев, погоди. Эта организация дерет со своих клиентов жуткие проценты и могла бы нанять самых лучших адвокатов. Кто-нибудь из них к тебе обратился: «Давай, Ерофеев, мы будем защищать твои права»?

- Ни разу не было ко мне такого обращения. Было только в случае с Венгрией и с Болгарией.

- Здесь они сами обратились?

- Это уже по пьесе.

- Ерофеев, а как ты сам отнесся к своей всемирной известности?

- Какой провокационный вопрос.

- Нормальный вопрос, Веня, нормальный.

- То ли еще будет.

- Ощущаешь ли ты себя великим писателем?

- Очень даже ощущаю. Я ощущаю себя литератором, который должен сесть за стол. А все, что было сделано до этого, это - более или менее мудозвоиство.

- Ерофеев, а если бы тебе предложили определить свое место в пантеоне великих, куда бы ты себя поставил: между Гомером и Эпиктетом или...

- Между Козьмой Прутковым и Вольтером.

- А кто все-таки впереди?

- Козьма Прутков.

- Хорошо. Вернемся в 69-й год на кабельные работы. Ерофеев пишет «Петушки». Делился ли ты с коллективом? Давал ли читать бессмертные страницы товарищам по профессии и одобрили ли бы они твои писания?

- Наоборот. И хорошо, что я не давал им этих записок. Они говорили: «Ты что, Ерофеев, хочешь в институт поступать - все равно ни хуя, ни за что не поступишь! Сейчас туда только по блату берут. Только по блату. Только по блату». А я свесился с верхней полки и говорю: «Ну неужели только по блату?» А они мне говорят: «То-о-олько по блату!» Вот как обстояло дело.

- А насколько биографичны бессмертные твои записки?

- Почти...

- Скажи, ты действительно никак не мог попасть на Красную площадь, а всегда попадал на площадь Курского вокзала?

- Да-да-да! И между прочим, вот меня обычно спрашивают об этих сценах в «Петушках», вот хотя бы с этим дурачком контролером. А ведь действительно, я ведь стоял зимой, зимой трясся весь от холода, стоял, и у меня была в грудном кармане эта самая бутылка... бутылка... ну, известно чего. Бормотуха - 0,8. И когда вошел контролер, один контролер сразу последовал туда, а этот остановился и сказал: «Ва-аш билетик! Ва-аш билетик!» Я говорю: «Нет у меня билетика. Нет у меня билетика». И он тогда внимательно присмотрелся, а я тогда неосторожно поставил эту свою 0,8... «А это - что у тебя?» Я говорю: «Да это - так просто». - «Это как то есть так? А ну-ка вынь!» Я вынул, и он тут же немедленно сделал: бум-бум-бум-бум-бум-бум. И мне протянул: «Езжай дальше, молодой человек». Как они не понимают, из чего делаются литературные произведения? То есть вот из такого... такой малости.

- А правда ли, что ты, будучи бригадиром на кабельных работах, ввел пресловутые графики?

- Еще как! Это Вадим Тихонов - свидетель.

- Ерофеев, я знаю, что одно из твоих бессмертных творений ты потерял то ли в электричке, то ли еще где. Может быть, можно попытаться отыскать?

- Едва ли. Потому что то ли одна, то ли две МГУшные экспедиции ездили по линии Москва - Петушки с тем, чтобы найти, и ничего подобного они... Они смотрели и по левую, и по правую сторону очень внимательно и ничего не обнаружили.

- А что это было за произведение?

- Ну, я вообще не люблю называть жанры. Ну, просто - «Шостакович».

- Не биографическое же эссе?

- Еще бы! И то - Шостакович там присутствовал только самым косвенным образом. Там как только герои начали вести себя, ну... как сказать... Вот, у меня этот прием уже украден - как только герои начали вести себя не так, как должно, то тут начинаются сведения о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче. Когда родился, кандидат такой-то, член такой-то и член еще такой-то Академии наук, почетный член, почетный командор легиона. И когда у героев кончается этот процесс, то тут кончается Шостакович и продолжается тихая и сентиментальная, более или менее, беседа. Но вот опять у них вспыхивает то, что вспыхивает, и снова продолжается: почетный член... Итальянской академии Санта-Чечилия и то, то, то, то... И пока у них все это не кончается, продолжается ломиться вот это. Так что Шостакович не имеет к этому ни малейшего отношения.

- А вдруг откликнется тот, кто это нашел? Расскажи подробнее, когда это было и как это выглядело?

- Это - две черные тетради и четыре записные книжки.

- А в чем все лежало?

- Все это было в сетке. Я могу назвать точно - вот это знойное самое лето. 72-й год. Знойное лето под Москвою. Я когда увидел пропажу, я весь бросился в траву, и спал в траве превосходно. Представь себе, что это было за лето, когда можно было ночевать в нашей траве.

- А почему «Шостакович», а не «Хренников»?

- Тихон Хренников - очень хороший человек.

- Чем же?

- Мне у него нравятся ранние песни.

- Одна или все?

- Все .

- Тогда действительно - хороший человек.

- Очень славный малый.

- Старый хрен Тихонов и молодой Тихон Хренников - очень старая шутка.

- Причем, заметь, мною же изобретенная в 56-м году.

- Ладно. Хрен с ним, с Хренниковым. Давай лучше вспомни поточнее: какого цвета была сетка? Может быть, вспомнишь?

- Трудно установить, потому что сетка была не моя, а была моего знакомого из Павлова Посада. И потом там были две бутылки, что и соблазнило.

- Бормотухи?

- Да. Что и соблазнило тех, которые покусились. Я бы на их месте поступил бы гуманнее.

- Не знаю, как ты на их месте, а я бы...

- Я бы тоже, пожалуй. Я бы тоже.

- Ты оставил в электричке?

- Господи, откуда мне знать? Я проснулся в электричке с совершенно угасшим светом, и я сидел один в вагоне, и причем в тупике.

- А что же ты пил, Веничка, что дошел до такого?

- Еб твою мать - он задает мне вопросы какие! Он ведет допрос, как самый неумелый из следователей.

- Как это? Я веду допрос по всем правилам. Как завещали отцы и деды.

- Хуёво ты ведешь допрос.

- Пил ли ты в этот день коньяк?

- Еще как!

- А зубровку?

- Пил и зубровку.

- Зверобой и охотничью, и полынную, и померанцевую, и кориандровую - весь ностальгический набор.

- Очень жалко «Дмитрия Шостаковича», потому что, когда я писал, действительно спрашивал сосед: «Ерофеев, ты чего опять какую-то блядь приводил?» Я говорю: «Какую же это я приводил блядь?» - «Ну как же, ты всю ночь смеялся!» Я говорю: «Почему же, ну... я просто так...» - «Я человек бывалый. Я человек бывалый. Так я тебе и поверил, так я тебе и поверил, что ты - просто так. Опять какую-нибудь блядь приволок».

- А где ты жил тогда?

- На станции Электроугли.

- Снимал угол?

- Какой там - снимал угол, когда крысы бегали из угла в угол.

- Значит, «Дмитрий Шостакович» - 72-й, а «Розанов»?

- «Розанов» попозже на год. 73-й. И то меня пригласил человек, который возглавлял журнал «Евреи и мы».

- «Евреи в СССР?»

- Hеr...

- «Страна и мир» есть...

- «Евреи в СССР», по-моему. Он еще приехал ко мне, я снимал маленький дом в Болшево, он ко мне приехал и демонстрировал мне вот эту желтую звезду... и все такое. И с ним была целая публика с этими желтыми звездами, а в ответ у меня в этот день были люди слишком православно настроенные, там... ну, известная заваруха. Рождественская заваруха 73-го года.

- То есть уже тогда общество «Память» существовало?

- Оно тогда у меня на глазах возникало.

- И они у тебя в доме встретились?

- В том-то и дело. Все встретились у меня в доме: и воинствующие иудаисты... забыл я фамилии... Воронель, который был главным редактором «Евреи в России», и вот эти вот, которые их ненавидели...

- Не произошло ли у них конфликта?

- Маленький был, но я исполнял роль вот этого маленького...

- Арбитра? Ты им говорил: «Брек!»?

- Я им этого не говорил, но они поняли.

- Ерофеев, а родная советская власть - насколько она тебя полюбила, когда слава твоя стала всемирной?

- Она решительно не обращала на меня никакого внимания. Я люблю мою власть.

- За что же особенно ты ее любишь?

- За всё.

- За то, что она тебя не трогала и не сажала в тюрьму?

- За это в особенности люблю. Я мою власть готов любить за все.

- А что больше нравится тебе в твоей власти: ее слова, ее уста, ее поступь и поступки?

- Я все в ней люблю. Это вам вольно рассуждать о моей власти, ебена мать. Это вам вольно валять дурака, а я дурака не валяю, я очень люблю свою власть, и никто так не любит свою власть, ни один гаденыш не любит так мою власть.

- Отчего же у вас невзаимная любовь?

- По-моему, взаимная, сколько я мог заметить. Я надеюсь, что взаимная, иначе зачем мне жить?!

- Хорошо. Между «Розановым» и «Вальпургиевой ночью» 13 лет. Что-то было в этом промежутке?

- Какое кому собачье дело?! Кому какое идиотское собачье дело, было чего-нибудь или не было. Это - вторгаться в интимные отношения.

- Но от тебя, как от Шекспира, ждут новых эпохальных произведений...

- Это я понимаю. Я если чего-нибудь пишу, то эпохальное, как говорит мэтр Тихонов.

- Кстати, ты замечательно создал образ Тихонова. Твой друг Вадя так прочно вошел в наш фольклор, а кстати, сам Вадя подозревает, что он настолько остроумен и гениален?

- Он не подозревает. За него приходится придумывать даже вот эти штуки, вроде: «Двадцать шесть бакинских комиссаров - ты бы смог слопать?»

- Так это ты Вадю изобразил в «Вальпургиевой ночи»?

- Вадю стоит везде изобразить. Во Владимире, когда мне сказали: «Ерофеев, больше ты не жилец в общежитии». И приходит абсолютно незнакомый человек и говорит: «Ерофеичик. Ты Ерофеичик?» Я говорю: «Как то есть Ерофеичик?» - «Нет, я спрашиваю: ты Ерофеичик?» Я говорю: «Ну, в конце концов, Ерофеичик». - «Прошу покорно в мою квартиру. Она без вас пустует. Я предоставляю вам политическое убежище».

- А кстати, история с пистолетами тогда же произошла?

- Да, да, да.

- Это когда ты уже у Вади жил?

- Да.

- А зачем этот человек считал, что тебе нужны пистолеты?

- А вот хрен его знает. Но тут удивляться нечему. За день до этого меня останавливал один парень с физико-математического факультета, вернее, я его остановил и спросил: «Там, внизу, есть водяра, хоть какая-нибудь?» Он говорит: «Есть. Есть "Российская"». Так вот, на следующий день торжественное собрание, ей-богу, торжественное собрание вот этого вот физико-математического факультета этого парня исключает. Человек уже на 4-м курсе, ебена мать.

- То есть человек с пистолетами решил, что тебе придется отстреливаться?

- Нет, просто слава моя была такова, что все думали, что мне нужны пистолеты.

- Трудно поверить, что о Ерофееве шла слава, как об извозчике Комарове или Ваньке Каине.

- Больше. Девушка... как звать эту девушку... Ивашкина...

- Ерофеев, ты заявил «Вальпургиеву ночь» как первую часть трилогии, а у меня на дне рождения сказал, что заканчиваешь вторую часть.

- Мало ли чего по пьянке не брякнешь. Ебёнать.

- А может, все-таки напишешь?

- Ну, не знаю. Это надо мне за город поехать и печку затопить.

- Ну, давай я тебе дачу найду.

- Я сам найду и сам...

- Ладно, Веничка. Последний вопрос. Кто из советских литераторов или политических деятелей оказал на тебя наибольшее влияние?

- Если говорить о влиянии, то культуртрегерское - Аверинцев, Аверинцев.

- А Лотман?

- Лотман пониже, как говорят дирижеры. И Муравьев. Я знаю, о чем говорю, ебёна мать!

- А из политических деятелей?

- Аракчеев и Столыпин. Если хорошо присмотреться, не такие уж они разные.

- В таком случае, сюда бы Троцкого...

- Упаси бог. Этого жидяру, эту блядь, я бы его убил канделябром. Я даже поискал бы чего потяжелее, чтобы его по голове хуякнуть.

- А кого из членов большевистского правительства ты бы не удавил?

- Пожалуй, Андропова.

- Душителя диссидентов?

- Нет, он все-таки был приличный человек.

- Не кажется ли тебе странным, что за 70 лет единственный приличный человек - и тот начальник охранного отделения?

- Ничего странного. Наоборот. Хороший человек. Я ему даже поверил. Потом он снизил цены на водяру - четыре семьдесят. Подумаешь там, танки в Афганщине...

- Ну, танки Брежнев ввел.

- Плевать, кто вводил и куда. Этого уже народ не помнит. Но то, что водка стала дешевле!..

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Аверинцев, Андропов, Венедикт Ерофеев, Лотман, СССР, Слава Лен, Тихон Хренников, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Венедикт Ерофеев” Tag

promo philologist 18:11, sunday 7
Buy for 100 tokens
14 апреля президент Союза музеев России, генеральный директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский сообщил, что посещаемость у российских музеев сегодня выше, чем у кинотеатров. Каждый год в стране и мире появляется множество новых и реконструируется немало старых музеев. Например, в…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments