Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Владимир Сорокин: "С 80-ми завершился советский андеграунд"

Владимир Георгиевич Сорокин (род. 1955) — русский писатель, сценарист, драматург, художник, один из наиболее ярких представителей концептуализма и соц-арта в русской литературе. Автор десяти романов, а также ряда повестей, рассказов, пьес и киносценариев. Лауреат премий Андрея Белого, «НОС», «Большая книга» и других, номинант Международной Букеровской премии. Книги переведены на десятки языков. Ниже размещены воспоминания Владимира Сорокина о 1980-х годах, записанные в 2012 году и опубликованные в книге: Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР / Сборник материалов; редактор-составитель Георгий Кизевальтер. — М: Новое литературное обозрение, 2014.



Разрывное время

80-е были тем редким и удивительным мгновением в отечественной истории, когда наш онтологический русский медведь просыпается после долгой зимней спячки, открывает подслеповатые, налитые кровью веков глазки и принимается яростно реветь, чесаться и ворочаться в берлоге. Берлога начинает трястись, осыпаться, в родимой прелой почве вдруг появляются дыры, бреши и зияния со слепящим солнечным светом и высоким небом новых надежд. В эти земляные проломы врывается дурманящий сознание весенний ветер перемен. Осевое десятилетие страны и мира (который после 80-х перестал делиться на социалистический Восток и капиталистический Запад) совпало и с моим осевым временем, определив почти все важное в жизни: в мае 1980-го у нас в семье родились дочки-близнецы, в этом же году я стал серьезно заниматься прозой и получил поддержку у двух заметных столпов московского андеграунда Э. Булатова и Вс. Некрасова, и в этом же году меня выгнали с работы из журнала «Смена», что утвердило меня навсегда в статусе вольного стрелка, не связанного с коллективным трудом; в 1982-м мы с семьей въехали в новую квартиру и зажили наконец самостоятельно; в 1980—1984 годах я познакомился с Д.А. Приговым, А. Монастырским, Н. Алексеевым, Г. Кизевальтером, С. Гундлахом, братьями Мироненко, К. Звездочетовым, А. Жигаловым, Л. Рубинштейном, С. Шаблавиным, Б. Орловым, А. Лебедевым, М. Рошалем, Ю. Альбертом, П. Пепперштейном, И. Пивоваровой, И. Яворским, И. Наховой, И. Макаревичем, Е. Елагиной, Вик. Ерофеевым, А. Величанским, И. Холиным, Г. Сапгиром, М. Сухотиным, Е. Поповым, Т. Щербиной, Б. Юханановым, М. Бергом, В. Кривулиным, А. Бартовым, Н. Байтовым, В. Захаровым, С. Ануфриевым и другими московскими, питерскими и одесскими творцами андеграунда того времени.

В 1985 году в парижском издательстве «Синтаксис» вышла моя первая книга «Очередь», а через год она вышла по-французски. В 1984 году я впервые в жизни вошел в литературную группу ЕПС (Ерофеев, Пригов, Сорокин), а в 1985-м — поехал с этой группой на подпольные литгастроли в Питер. В этом же году я впервые столкнулся с гэбухой. В 1988 году впервые пересек красную границу и оказался в Западном Берлине. В этом же году впервые развелся со своей женой, правда, к счастью, ненадолго. В 1989 году в рижском журнале «Родник» впервые в СССР вышли мои рассказы. В 1989 году я впервые создал ряд художественных объектов, которые были выставлены в официальных выставочных залах. Много, ох, много всего случилось в это бурное десятилетие. Оно было безразмерным не только из-за обилия событий, но и по причине смещения всяческих координат — идеологических, социальных, культурных, личностных.

80-е — это такая вполне себе сюрреалистическая метаморфоза, когда жестко неподвижное время-пространство вдруг размягчается и начинает тянуться как резина и растяжению этому не видно предела вплоть до самого разрыва. 70-е — это состояние. 80-е — это процесс. Удивительное, надо признаться, десятилетие, начавшееся смертью одряхлевшего Брежнева, советской оккупацией Афганистана, тошнотворным вползанием в мрачную андроповщину с ее обысками, страхами и вечным призраком подслушивающей тебя гэбухи, затем — невероятная, совершенно нежданная горбачевская «оттепель», убыстрение времени, взрывы событий и сполохи общественных протуберанцев, свободный рев голосов до надрыва, общественные камлания, пляски вокруг рушащегося с каждым днем совка, а в конце —

съеззззззззззд
на саааааллллллаааааааааааазках
с заледенелой советской горки,

так что ветер рвет уши — и кубарем в овраг нового, уже постсоветского житья-бытья... В начале 80-х подпольная московская жизнь кипела: выставки, чтения, акции, перформансы, ксероксы, книги, общения. Журнал «А—Я», издаваемый Игорем Шелковским в Париже, подтверждал европейское качество нашего круга. Мы там публиковались, а московский представитель журнала Алик Сидоров снабжал нас новыми номерами. 60-е начались нашествием новой арт-волны, размывающей жесткие концептуальные структуры 70-х: возникла группа «Мухоморы» со своим «Золотым диском», появились Захаров — Скерсис. Процесс стал теснить состояние. Монастырский после самочинной православной аскезы впал в шизофренический шуб, оказался в психлечебнице и вышел оттуда уже постмодернистским человеком: в его творчестве проявились шаманизм, глоссолалия, шизофизиологизм, любовь к патологизации бытовых и культурных феноменов.

Православная аскеза помогла ему таким странным образом преодолеть семидесятничество. Он стал частенько прилюдно камлать свои новые тексты, приплясывая, вовлекая в процесс окружающих. Это отразилось и на акциях КД: они становились все более экстравертными, фактурными, театральными, внешне красивыми, усложнялись, теряя прежнюю концептуальную аскетическую ясность. Группу покинул Никита Алексеев, затем она постепенно сошла на нет, став историей, сделав свое большое подпольное дело. Монастырский перешел к индивидуальному творчеству, делал объекты, аудио- и видеозаписи. Жизнь в его аскетичной квартире кипела, стены раздвигались, ветры новых веяний свистели в блочных швах. Как индивидуальные творцы стали проявлять себя члены КД И. Макаревич, Е. Елагина, Н. Алексеев, Г. Кизевальтер, Н. Панитков.

По-настоящему развернулся Кабаков, начав писать огромные картины. В 70-е он в основном делал графические альбомы. Теперь его «Вынос помойного ведра», «Запись на Джоконду», «На партийной чистке», «Жук», «Клей» потрясали подпольные умы. Кабаков потеснил Эрика Булатова, бывшего главным концептуальным живописцем 70-х. Кто не смог справиться с 80-ми — так это Булатов. Его картины перестроечного времени заметно слабее вещей 70-х, в «Закате СССР» и «Знаке качества» чувствуется автоматизм старого приема, а попытки работать с западной рекламой просто вызывали чувство жалости. Ничего, кроме брюзжания на бурно меняющийся совок и обид на соратников по подполью, не принесли 80-е поэту Всеволоду Некрасову. В моем случае он смертельно обиделся на рассказ «Санькина любовь», разразившись восьмистраничным гневно-обличительным письмом. А Пригову он не смог простить бурного успеха.

Пригов же сиял и рос. Будучи мощным, пластичным и постоянно развивающимся творцом, он перетек от жестких концептуализмов 70-х в стихию новых, постмодернистских пространств, непрерывно обновляя и обогащая свой арсенал. Пригов всегда удивительным образом шел в ногу со временем, шел широким шагом. Ему это удавалось. Творил на своих карточках Лев Рубинштейн, храня верность чистому, академическому концептуализму. На его чтениях выделялся концептуальный озон, не разбавленный постмодернистским воздухом. Этот озон вдыхали многие. Но Лев Семеныч уже бронзовел, актуальность потихоньку испарялась из его карточек, и в конце 80-х он, как человек чувствительный и тонкий, просто прекратил процесс, став навсегда живым классиком концептуальной поэзии. Виктор Ерофеев в начале 80-х написал свои лучшие рассказы: «Жизнь с идиотом», «Персидская сирень», «Попугайчик». Скандал с альманахом «Метрополь» пришелся на самое начало 80-х. Лучшие свои вещи тогда же написали Евгений Попов, Анна Альчук, Михаил Сухотин, Володя и Сергей Мироненко, Свен Гундлах, Константин Звездочетов, Татьяна Щербина. Конец этого десятилетия ознаменовался путешествием концептуалистов на Запад.

Достопамятный проект «Исkunstvo», когда московские художники поехали выставляться в Западный Берлин, незабываем. Просторный, зеленый, не похожий на другие столицы город, огороженный советской бетонной стеной, город со своим лицом, с богатой и грозной историей, с интенсивной культурной жизнью и интересными, неизменно отзывчивыми людьми влюбил в себя с первых дней. Я и теперь считаю Берлин самой приятной для жизни европейской столицей. В Берлине есть то, что немцы называют Lebensraum — пространство, необходимое для всей полноты жизни. Вообще 80-е настолько многообразны, насыщенны, непредсказуемы и полноценны, что трудно охватить их в кратком вспоминательном эссе: они достойны книги. Вероятно, как и 60-е, это самые интересные годы в России ХХ века, даже, пожалуй, и поинтересней 60-х, ибо тогдашняя оттепель при всей ее многообещающей интенсивности закончилась ничем.

Как всегда, от того или иного времени в памяти остаются фрагменты, словно обрезки старой киноленты в пыльной коробке под кроватью. Вытягивать их из коробки и просматривать — удовольствие несравненное. Мелькает зашарканный паркет редакционной комнаты, качнувшийся у меня под ногами 19 мая 1980 года, когда голос мамы в трубке произнес: «Поздравляю, Володя, у тебя две дочки». Пригов в белой рубашке и джинсах, читающий «Осень в стиле поэзии» у себя дома, Булатов, отмахивающийся от табачного дыма, Лен и Величанский, сидящие на полу, и Кабаков, бормочущий как-то скорбно-восторженно: «Замечательно!» Пишущая машинка с западающей щ, на которой я печатаю «Очередь», сидя на даче в Загорянке за столом под сиренью. Квартира Рубинштейна на «Маяковке», его дочка, сидящая на горшке и задумчиво произнесшая: «Громкие писи...» Очередь за кухонными гарнитурами на Ленинском проспекте с записью и перекличками, в которой я, молодой отец, стоял. Моя жена, кормящая близнецов. Пьяный Игорь Макаревич, сделавший неожиданный кувырок через обеденный стол со словами: «Не надо лгать!» Монастырский, с кряхтением и матом пробирающийся по глубокому снегу Киевогородского поля в наушниках, с магнитофоном и целлофановыми пакетами вместо валенок. Соседка, позвонившая в нашу дверь со словами: «Брежнев умер!»

Выставка AПTAРTа на квартире Никиты Алексеева и сам он, лежащий на кровати, завернувшись в золотую фольгу. Мы с Монастырским, изображающие выходящих из моря тираннозавров, пугающих Иру Пивоварову. Парижское издание «Очереди», читаемое мною в автобусе, едущем из Болшева в Загорянку. Сева Некрасов, с неловким посвистыванием просовывающий игрушку сквозь прутья манежа моей двухлетней дочке. Коля Козлов, с похмельной серьезностью произнесший: «Седуксен — это чудо». Слегка выпученные глаза кагэбэшника, вошедшего в кабинет следственного отдела РУВД, севшего на место испарившегося словоохотливого майора, сцепившего руки и сообщившего, что он хочет задать мне несколько вопросов. Свадьба Паниткова, устроенная в подвале панельного дома в разгар борьбы умирающего СССР с пьянством; спирт, настоянный на кедровых орешках, постепенно сваливший всех с ног.

Венедикт Ерофеев, читающий на какой-то квартире свою новую пьесу «Апокалипсис, или Шаги командора». Выступление ЕПСа в питерском «Клубе-82», безумная дискуссия, охватившая слушателей, заставившая вспомнить, что Питер — город трех революций. Панк Свинья, поющий свои песни, лежа на кровати в квартире братьев Мироненко. Очередь в ОВИРе за первой в жизни визой на выезд, краснощекая женщина в платье с люрексом, истошно кричащая: «Я больше не пропущу никого!» Концерт «Аквариума» в мастерской И. Макаревича и Е. Елагиной. Ночной переезд на поезде в полночь из Восточного Берлина в Западный: светящийся знак «мерседеса», яркий свет вокзала, открывшаяся дверь и Свен Гундлах на перроне с бутылкой немецкого пива. Пустынные ночные улицы Кройцберга, пожилой таксист-немец, сказавший на ломаном русском, что он «работаль с маршал Конефф». Продуктовый рынок в центре Мюнхена, вечер, падающий снег, Игорь Смирнов в белом плаще, выносящий из рыбного павильона блюдо устриц и бутылку белого вина. Концерт Петра Мамонова в мастерской Илоны Гансовской. Фантастический салат, поданный мне в столовой «Радио Свобода».

Мой первый договор с западным издательством, подписанный в берлинском кафе в ноябре 1988 года. «Архипелаг ГУЛАГ», напечатанный в советском толстом журнале. Концерт «Звуков Му», «Бригады С», «Центра» и «Ночного проспекта» в ДК им. Курчатова. С 80-ми завершился советский андеграунд. Подпольные джинны вырвались из откупоренной бутылки — кто для новых чудес, кто для воплощения в нормального обывателя, кто — чтобы бесследно растаять в воздухе...

Москва—Берлин
Октябрь 2012 года


Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Виктор Ерофеев, Илья Кабаков, Лев Рубинштейн, Москва, Перестройка, Пригов, СССР, Слава Лен, Сорокин, Татьяна Щербина, андеграунд, концептуализм, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Сорокин” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment