Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Александр Галич. Интервью в Америке

Александр Аркадьевич Галич (1918-1977) — русский поэт, сценарист, драматург, прозаик, автор и исполнитель собственных песен. Член Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС). «Галич» — литературный псевдоним, составленный из букв собственных фамилии («Г»), имени («Ал») и отчества («ич»). Ниже размещено "Интервью в Америке" Александра Галича. Текст приводится по изданию: Заклинание Добра и Зла: Александр Галич — о его творчестве, жизни и судьбе рассказывают статьи и воспоминания друзей и современников, документы, а также истории и стихи, которые сочинил он сам.— Составитель, автор предисловия Н.Г. Крейтнер.— М.: Прогресс, 1991.



ИНТЕРВЬЮ В АМЕРИКЕ

— Александр Аркадьевич, в Вашей книге «Генеральная репетиция» Вы пишите, что Вы — русский поэт и чувствуете себя русским. Скажите пожалуйста, что Вы скажете о таком больном вопросе, который касается Вас постольку, поскольку Вы пишете в своей пьесе «Матросская тишина», которая посвящена теме антисемитизма в России,— что Вы скажете об антисемитизме в России?

— Вы знаете, я должен прежде всего внести некоторую коррективу в поставленный Вами вопрос. Пьеса «Матросская тишина» написана не на тему об антисемитизме. Пьеса «Матросская тишина» — это как раз та последняя иллюзия, от которой мне пришлось отказаться в конце 50-х годов. Пьеса «Матросская тишина» написана именно о том (так мне казалось в ту пору), что для лиц еврейского происхождения в Советском Союзе, Советской России самый естественный путь — это путь ассимиляции, путь ощущения себя единым целым с великим народом, в среде которого они растворились. Путь — как бы единение с этим народом, поскольку большинство из них, представителей еврейской национальности, о которых я говорю, то поколение, о котором я говорю,— это уже люди, рожденные в советское время, и люди, считавшие себя принадлежавшими этой великой нации и считавшие себя с ней единой.

Существовали и другие еврейские тенденции — это тенденции активного сионизма, активного сохранения еврейской религии, еврейских национальных укладов. Но они, я бы сказал, не были доминирующими, и особенно в 30-е годы, в 40-е годы. Я не хочу возводить поклепы на великого еврейского актера, режиссера и мыслителя Соломона Михайловича Михоэлса, но Соломон Михайлович, прочтя однажды первый вариант моей пьесы «Матросская тишина» и наговоривши мне много всяких любезных слов по этому поводу, на этом, собственно, свою беседу и закончил. То есть я от режиссера, вполне естественно, ожидал предложения — после его комплиментов — эту пьесу поставить. И когда он закончил свою речь, не предложив мне этого, то я спросил его: «Соломон Михайлович, а вот не взялся бы Еврейский театр играть эту пьесу?» Он сказал: «Нет. Потому, что мы на русском языке играем плохо, а весь смысл этой пьесы в том, чтобы она была сыграна по-русски, чтоб ее играли русские актеры, чтобы она шла на русской сцене». И, помолчав, он добавил: «Но вообще, ты знаешь, я мечтаю о том, чтобы когда-нибудь Еврейский театр как именно еврейский театр умер, но естественной смертью, смертью от старости, от того, что он просто больше будет не нужен».

Он, естественно, не думал о той страшной смерти, которая постигла его и его соратников по Еврейскому театру. Думал он, загадывая на много-много лет вперед. Но его реплика, она очень ярко и очень точно отражала те умонастроения определенной части еврейской интеллигенции, считавшей себя русскими по рождению, русскими по языку, русскими по культуре, русскими даже... даже уже по характеру. Что же касается антисемитизма, который начался, особенно ярко выразился в конце 40-х годов, то об этом тоже мне сказал очень печально Илья Григорьевич Эренбург в ночной беседе по поводу все той же «Матросской тишины» в первой ее редакции. Он сказал: «А знаете, фашизм-то победил. Фашизм победил — он умер как система, но он победил как идеология. И это на много, много, много лет». И действительно, я могу вспомнить свою юность, свое детство. Я никогда в жизни не чувствовал себя евреем, и никто в школе, скажем, и даже в первые годы института не давал мне это почувствовать. Как сегодняшним еврейским детям, когда их срезают на экзаменах, когда им не дают золотых медалей, когда их не пропускают, режут им проходной балл в институт,— они в первую очередь думают о своем еврействе.

Мне было просто смешно подумать, что меня куда-то не приняли, или меня куда-то не послали, на какой-нибудь там слет или смотр, или меня на что-то там не утвердили, на какую-нибудь роль, потому что я — еврей. То есть мне бы даже просто не пришло это в голову. Я бы просто не мог себе этого представить. И только в первый год после войны, после фронта мне захотелось закончить высшее образование, но получить уже его не театральное, а какое-то ярко выраженное гуманитарное и специальное. И я узнал о том, что в Москве открывается Высшая дипломатическая школа. Считая, что, имея уже одно образование — театральное, имея за плечами опыт фронта, зная немножко немецкий язык и немножко английский, я мог бы претендовать на поступление в эту Высшую дипломатическую школу, я спросил, могу ли подать заявление, секретарша, посмотрев на меня, сказала: «Нет, вы не можете подать заявление».

— «Почему?» — спросили Вы.

— Я спросил: «Почему?» Она сказала: «Потому что...» Она усмехнулась и сказала: «Вот лиц вашей национальности мы вообще в эту школу, в Высшую дипломатическую школу, принимать не будем. Есть указание». И это впервые, я помню, меня это совершенно огорошило, я просто не понимал, что происходит, я рассказал об этом своей жене, своим друзьям, и те тоже как-то не очень в это поверили. Пока это не стало откровенной явью, пока это не стало политикой определенных партийных и чиновных кругов. Но я не могу согласиться с тем, что в русском народе, особенно в его сельской части, в народе удаленном, не избалованном центром, это есть. Для меня всегда было очень резкое различие между деревней, между селом, между городом и слободою.

— Слобода — это мещанство.

— Слобода, да. Это такое — при городе, пригород, понимаете? Вот это самое страшное, что существует в природе, вероятно, всех систем, но что стало просто торжеством сегодняшнего советского строя и советского политического и хозяйственного руководства. Это — слобода, это — слобожане. Те самые, которые мучительно завидовали городу, презрительно относились к деревне и мечтали, что вот, проходя мимо ресторана, где гуляли купцы, мечтали, что вот когда-нибудь они тоже дорвутся до этого. Вот они и дорвались, вот они и устроили такой огромный ресторан из всех своих театральных представлений, из своих знаменитых «декад искусства и литературы» и так далее. Но деревня, село... Понимаете, уже сейчас, может быть, они где-то отдаленно знают слово «еврей» так, как мы знаем слово «ирокез».

Мне всегда очень нравился рассказ замечательной женщины, мужественнейшей, прекраснейшей. Женщины маленькой — маленькой, черненькой, темненькой, худенькой — Фриды Вигдоровой, которая была необыкновенным борцом за справедливость, за свободу слова, за честь и достоинство человеческое, которая бросалась очертя голову в любую, самую глухую дыру Советской России, если только она узнавала, что там происходит какая-то несправедливость. И вот она рассказала, как однажды она поехала куда-то в Сибирь, узнав, что какие-то несправедливости творятся в каком-то глухом сибирском селе с какой-то учительницей. И вот она поехала туда выяснять, разбираться, помогать этой учительнице. Ей от станции пришлось идти километров десять пешком, потом на какой-то попутной подводе ее довезли. И вот она приехала. Ее поместили в дом огромной старухи, такой сибирячки, ширококостной, могучей, с большими руками, с большими мужскими плечами. И она укутала Фриду, сняла с нее все промерзшее, накрыла ее каким-то полушубком, посадила на печь.

И вот маленькая, озябшая Фрида сидела там на печке, и ходила эта крупная старуха по избе, рассказывала Фриде свою жизнь и потом пожаловалась, что вот ее дочка, которая уехала учиться в Киев, вышла там замуж за еврея. «Понимаешь, доченька,— сказала она,— она вышла замуж за еврея, а ты, наверное, и не знаешь, какие они, евреи». Фрида сказала с печки: «Нет, я не знаю, бабушка. А какие?» — «А они все огромные, рыжие. Все как один». Можно ли сказать, что эта бабка — антисемитка? Да конечно же, нет, она замечательный, прекрасный, чистый человек. Откуда-то, где-то наносно она услышала, что евреи — страшные люди, что вот они все огромные, рыжие и очень большие злодеи. Я не верю в народный антисемитизм. Конечно, его можно привить, его можно насадить.

— Он насаждается, Вы считаете?

— Я считаю, что он насаждается. Я считаю, что он насаждается, хотя его трудно тем не менее насадить в настоящей рабочей среде, в настоящей деревенской, сельской, крестьянской среде, в среде настоящей интеллигенции. Понимаете, при всем при том именно Россия всегда показывала... Да, в России были погромы, да, в России было дело Бейлиса. Но ни одна страна — ни Австрия, ни Франция, в которой было знаменитое дело Дрейфуса,— никто, ни одна из стран не проявила такого единодушия в защите человеческой свободы и справедливости, как это, скажем, сделала Россия на примере дела Бейлиса. Несмотря на то что уж какие чиновноказенные круги ни были мобилизованы для того, чтобы подтвердить этот несправедливый приговор, все равно русская интеллигенция и вместе с нею все русское общество встало на защиту этого маленького несчастного еврея, обвиненного в ритуальном убийстве.

— Все порядочные люди...

— Все порядочные люди, все порядочные люди, понимаете? И это не только заслуга Короленко. Это заслуга общества, где люди, даже если они были заражены, а иногда это бывает как чума — зараженность антисемитизмом, прятали это, потому что в порядочном обществе антисемиту не подавали руки.

— Но это было в так называемые проклятые царские времена, при проклятом царском режиме. Вот что было бы сейчас, если бы вдруг что-нибудь подобное произошло в Советском Союзе? Как бы реагировала русская интеллигенция?

— Ну, видите, я могу сказать только за тех представителей русской интеллигенции, которых я знаю и которые, конечно, встали бы на дыбы. Но, не обладая возможностью свободного доступа к прессе, к печати и так далее, эти люди вынуждены были бы кричать в пределах самиздата или пересылать свои возмущения на Запад. Ну, можете Вы себе представить, что такие люди, как Андрей Дмитриевич Сахаров, узнав бы о подобной истории, промолчали бы?

— Нет, конечно, нет.

— Он не только бы не промолчал, он бы... я не знаю, что бы он сделал, понимаете?

— Но Вы считаете, что официальная политика руководства была бы — заткнуть рот такому выступлению?

— Естественно, естественно. Я в своей книге тоже об этом пишу, потому что тут не только вопрос зоологический. Это вопрос создания системы неравенств. И для чиновника, который прекрасно где-то в глубине души понимает, что занимает он свое место благодаря счастливому стечению обстоятельств, эта вечная система неравенств, этот пятый пункт является таким успокоительным и таким удобным в его поведении, в его жизни.

— Знаменитый пятый пункт.

— Знаменитый пятый пункт.

— Я хотела Вас еще спросить, вопрос о движении сионистском в Советском Союзе. Как вообще движение сионистов уживается с христианами, как вместе они уживаются, по Вашему мнению?

— Ну, Вы знаете, я был очень мало связан с чисто сионистскими кругами. Существуют в сионизме разные направления, и есть направление, для меня абсолютно неприемлемое, то есть направление «это не наша страна и не наше дело, что в ней происходит, и наша задача одна — выехать в Израиль». Но есть другие, я бы сказал, передовые представители сионизма и истинного сионизма, которые очень переживают за то, что происходит в Советской России, и очень горюют, и очень страдают. Заинтересованность глубокая, боль за все, что происходит в Советском Союзе. А что же касается религии, то это особенно интересный вопрос. Если мои сведения верны, а я думаю, что они верны, то я знаю, что за последние годы в Израиле, среди представителей интеллигенции, около четырех тысяч человек приняли христианство.

— Чем это Вы объясняете?

— Я объясняю это тем, что чисто националистические тенденции, которые сейчас существуют во многих уголках и странах мира, они становятся опасными без поддержки истинной, объединяющей — не разъединяющей — религии. Потому что очень легко такому националистическому движению скатиться и превратиться в открытый шовинизм, в фашизм и в расизм. И единственное спасение от этого есть некое интернациональное братство. И отсюда христианство, предлагающее самый идеальный, самый высший пример интернационализма, мне кажется, торжествует во второй половине XX века, становится одной из сильнейших, одной из ведущих тенденций, одной из могучих сил возрождения. То, что называл Андрей Дмитриевич Сахаров основой надежды, вот для меня христианство — это основа надежды на то, что мир все-таки не будет разрушен, и на то, что человечество все-таки сумеет преодолеть тот кризис, который ощущается не только в Советской России.

— Особенно на Западе, конечно...

— На Западе безусловно, и очень сильно ощущается.

— Даже больше, чем...

— Вот этот духовный кризис, я надеюсь, что именно христианство преодолеет, то есть речь не идет о том, что оно способно преодолеть, оно, конечно, способно преодолеть. Дело в том, чтобы убедить, разъяснить, помогать людям прийти к этой истинной вере. Это мне кажется великой задачей всех нас, а искусства в первую очередь.

— Раз Вы сами об этом заговорили, я хочу спросить Вас: как Вы пришли к христианству, Александр Аркадьевич?

— Я пришел к христианству, по-моему, естественным и самым нормальным человеческим душевным путем, хотя я не могу сказать, что тут не присутствовало и некое чудо образа Казанской Божьей Матери.

— Стихотворение это есть у Вас в книге.

— Да, у меня об этом написано стихотворение. Но для меня это был совершенно естественный путь. Вы знаете, я как-то ни на секунду не задумался даже на тему «почему?», «отчего?». А просто я уже... я по-другому не мог, для меня это было единственным путем, единственным светом, единственной возможностью сознавать себя человеком. Человеком вот в том христианском, в том божественном понимании этого слова.

— И когда это было?

— Это было совсем не так давно. Это было года три тому назад. Но я очень рад, что владыка Иоанн Сан-Францисский в своем предисловии к моей книжке, когда я еще не был христианином, пишет о том, что в моих стихах он чувствует это вот движение к Богу истинному, к христианской религии, христианскому миросознанию. И вероятно, так оно и было. Вероятно, все то, что я делал, оно неизбежно привело меня к осознанию себя христианином.

— Спасибо, Александр Аркадьевич.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Бейлис, Галич, Михоэлс, СССР, Фрида Вигдорова, Эренбург, антисемитизм, барды, евреи, фашизм, христианство
Subscribe

Posts from This Journal “Галич” Tag

promo philologist 15:20, thursday 13
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment