Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Илья Серман. "Мечтательная страна Александра Сумарокова" (2000)

Илья Захарович (Зеликович) Серман (1913-2010) — русский советский литературовед, специалист по истории русской литературы XVIII—XIX веков. После эмиграции дочери (1975) был уволен из ИРЛИ (30 марта 1976) и вынужден эмигрировать в Израиль. Был профессором кафедры русской и славянской филологии Еврейского университета в Иерусалиме, преподавал также в университетах США, Франции, Италии, Германии. Ниже размещена его статья "Мечтательная страна Александра Сумарокова", опубликованная в сборнике: Философский век. Альманах. Вып. 13. Российская утопия эпохи Просвещения и традиции мирового утопизма. / Отв. редакторы Т.В. Артемьева, М.И. Микешин. — СПб.: Санкт-Петербургский Центр истории идей, 2000.



МЕЧТАТЕЛЬНАЯ СТРАНА АЛЕКСАНДРА СУМАРОКОВА

Сумароков дважды обратился к утопическим жанрам для более свободного изложения своей социальной программы. Первым опытом в жанре утопии был прозаический «Сон. Счастливое общество», напечатанный в последнем, декабрьском номере его журнала «Трудолюбивая пчела» (1759). Очевидно, Сумароков уже знал, что журнал придется прекратить из-за его нескрываемой оппозиционности режиму чиновников-монополистов, из-за его смелой по тому времени критики государственного аппарата, системы взяточничества и продажности чиновничества, и потому решился на такую смелую критику режима. Вторично он обратился к утопической теме в ходе подготовки к торжественному празднику — маскараду «Торжествующая Минерва», который должен был заключать в 1763 г. коронационные торжества новой императрицы Екатерины II. Имеется в виду «Другой хор ко превратному свету», впервые опубликованный Новиковым в Полном собрании сочинений А.П. Сумарокова (1781, т. 8).

Как указал Г.А. Гуковский: «Это замечательное произведение, заключающее своего рода политическое кредо Сумарокова и всей окружавшей его «партии», без сомнения, и было первой редакцией хора, приготовленного для маскарада. Сумароков решился, видимо, изложить публично, всенародно ряд политических мнений своей группы, причем включение хора в маскарад придало бы такому изложению характер правительственной декларации. Он захотел навязать торжествующей Екатерине-Минерве свои взгляды. Очевидно, она не согласилась на это». Настойчивое обращение Сумарокова к утопическому жанру свидетельствует о его популярности в России и о тех возможностях косвенного изображения российских непорядков, которые этот жанр предлагал. Насколько известно, еще в 1731 г. Тредиаковский, ободренный успехом «Езды в остров Любви», предполагал перевести роман Террасона «Геройская добродетель или жизнь Сифа», появившийся в 1727 г. и, вероятно, прочитанный им еще в Париже. От этого намерения Тредиаковскому пришлось отказаться по неизвестным причинам.

«Жизнь Сифа» была создана как подражание роману Фенелона «Похождения Телемака». Популярность этого романа и его подражаний в России понятна, как и стремление российских литераторов-переводчиков сделать подобную политическую утопистику доступной русскому читателю. В отличие от переводных, иноземных по своему происхождению утопий, Сумароков с удивительной смелостью в обоих своих утопиях обращается к насущным нуждам российского общества конца 1750-х — начала 1760-х годов. Сопоставление обеих утопий позволяет многое уяснить в общественно-политических взглядах Сумарокова. Дело в том, что утопия как жанр позволяла о многом говорить гораздо более откровенно, чем это было возможно в других литературных жанрах.

В отличие от переводного романа-утопии Сумароков ограничивал полет своей фантазии реальными условиями российской жизни. К уже названному роману Террасона, так и не переведенном Тредиаковским, но появившемся в переводе Фонвизина (1762-1768), было предпослано предисловие переводчика: «Сие сочинение, разделенное на десять книг, в рассуждении исправления нравов есть весьма полезно. Египетский Сиф представлен здесь героем, почерпнувшим премудрость от нравоучения, чрез которое он, будучи еще в цветущей юности, в состоянии уже был делать другим наставления. Потом, пришед в совершенные лета и находясь по случаю в долговременном плене употребил сие время в изыскании неизвестных стран, кои освободил от ужасных суеверий. <...> Но, пришед в отечество, сделался он благодетелем тех, коих имел причину почитать себе злодеями; наконец, посвятил геройство благополучию общества».

Переводчик, по-видимому, из осторожности ничего не говорит о социальной позиции Террасона. Дело в том, что в романе его главный герой, египетский царевич Сиф, попадает в царство «Атланта», где нет рабов, все граждане равны, государство представляется как «единообщество и единосемейство», политикой жители не занимаются, царь и жрецы выборные, а главное занятие населения — земледелие. Работают все, и потому нет бедных. Поскольку в этом романе нет «рабов», то соприкосновение его с русской действительностью было, конечно, очень условным. Русский читатель мог тешить себя теми образами, в которых представлена была жизнь в идеальном царстве Атланты. Утопический «сон» Сумарокова построен на четком, последовательно проведенном противопоставлении «увиденного» во сне и действительного положения вещей в России 1759 г. Так же построен и «Другой хор ко превратному свету».

В свое время детальное сопоставление этого «хора» с другими произведениями Сумарокова проделал Г.А. Гуковский. Тогда (в 1935 г.) это сопоставление было нужно ему для усиления своей аргументации в пользу авторства Сумарокова, подвергнутого тогда же сомнению в специальной статье П.Н. Беркова. Далее спор не продолжался — аргументация Г.А. Гуковского была настолько убедительной, что П.Н. Берков более ему не возражал. Принципиально важным в обеих утопиях Сумарокова был их исходный пункт — признание идеи естественного равенства. Настаивая на ней, Сумароков требовал от дворянина, то есть человека правящего сословия, особого осознания не только своих сословных прав, но и сознательного отношения к своим, сословным же, обязанностям: «Не имеют тамо люди ни благородства, ни подлородства и преимуществуют по чинам, данным им по их достоинствам; и столько же права крестьянский имеет сын быть великим господином, сколько сын первого вельможи. <...> Всякая наука, всякое полезное упражнение, всякое художество и всякое ремесло, по размеру своей доброты и по размеру успеха труждающегося, тамо в почтении, а тунеядство в превеличайшем презрении, и слово «тунеядец» жестокая тамо брань, которой гнушаясь, к работе люди с самого младенчества привыкают».

В «Другом хоре ко превратному свету» (в дальнейшем буду именовать его сокращенно «Другой хор») Сумароков еще более упорно, чем в «Счастливом обществе» настаивает на равенстве заслуг, минуя сословные привилегии:

Гордость за морем не терпят,
Лести за морем не слышно,
Подлости за морем не видно.
..................................................
За морем нет тунеядцев.
Все люди за морем трудятся.
Все там отечеству служат;
Лучше работящий там крестьянин,
Нежели господин — тунеядец...

Идеальный гражданский порядок строится в утопии сознательно: от идеи — к действительности. Преобразованное, далеко не идеальное «устройство» России середины XVIII века становится воплощением его социально-политического идеала. Другой способ демонстрации идеального правопорядка был найден Сумароковым в том жанре, где он чувствовал полную свободу распоряжения людьми и идеями, — в драматургии, точнее, в трагедии Киевского цикла. Не считаясь совершенно со скудными данными доступной ему историографии, Сумароков строил свои трагедии на идее «чести», идее, незнакомой российскому обществу первой половины XVIII века. Как писал в свое время Г.А. Гуковский: «Высокие идеалы дворянской чести, чести, не терпящей ни малейшего урона, чести, в специфических формах осуществляющей законы этики в применении к дворянству, подробно разработаны в трагедии того времени, созданной примером Сумарокова и бывшей именно в первую очередь училищем норм поведения, мысли, поступков, даже внешних манер для аристократизирующегося слоя дворянства. Трагики не устают повторять, долбить в одну точку, навязывать своим слушателям сентенции и примеры, касающиеся стойкой, незыблемой, сверхчеловеческой этики дворянской чести». Так, в трагедии Сумарокова «Семира» (1751) идет такой спор между Олегом, покорителем Киева, и Семирой, дочерью побежденного князя:

Олег
Когда ж не смыслишь ты о чести рассуждать,
Так я тебе могу и наставленье дать,
Что честью или нет я это разумею,
А научить тебя я способы имею.

Семира
Ты хочешь научить меня о чести знать?
Старайся у меня ты лучше перенять!

Характерно для трагедий Сумарокова, что о чести рассуждают и ее досконально понимают именно женские персонажи. Обстоятельства, связанные с не очень удачным ходом Семилетней войны, потребовали денежных вливаний, которых в казне не оказалось. Тогда возникла в обществе идея использования для нужд войны хотя бы части церковно-монастырских имуществ. Поэтому «Счастливое общество» у Сумарокова построено так, что «духовные» в этом обществе довольствуются минимальными доходами на свои очень скромные нужды: «Кроме необходимости, ни в чем ничего не требуют и довольствуются содержанием без малейшего излишества, не имея при том ни малейшего вредного человеческому естеству недостатка <...> О домостроительстве они не пекутся; ибо содержит их общество, и получают они определенное, а больше того им никто участно дать не дерзает, ибо то наказанию подвержено; да они и сами в сие преступление не впадают; сие нарушает правила их и опровергает почтение, заслуженное ими по справедливости».

Последнее условие особенно важно: в нем Сумароков покушался на важный источник доходов духовенства — на так называемые «требы». Как объяснял в свое время Г.А. Гуковский: «И сам Сумароков и его ученики — вольтерьянцы по отношению к официальной церкви. Они тоже хотят «écraser l’infâme». Для них церковь как государственная организация включена в общую систему бюрократической власти, с которой борются. Она освящает деспотию; она поддерживает полицейский режим. Поэтому они против нее, они не признают ее запретов, абсолютности ее авторитета».

Тогда понятно становится, что имеет в виду Сумароков, когда в своем «Счастливом обществе» он восхищается тем, что «Они (духовенство. — И.С.) ко светским, а светские к ним имеют любовь, и от того между духовными и светскими согласие, что на свете редко бывает. Суеверия и лицемерия они неприятели, первое язвой благочестия почитая, а второе — лукавством, затмевающим сияние благочестия под ложным видом умножения лучей его, и маскою злодеяния, ибо-де истинное благочестие притворства не требует». И как уже было показано — в краткой, но энергичной форме эта мысль высказана в «Хоре к превратному свету»:

За морем Сократы добронравны,
Каковых мы здесь не видем,
Никогда не суеверят,
Не ханжат, не лицемерят...

При всей остроте вопроса о церковных имуществах, так и не разрешенного при Елизавете Петровне с ее известной набожностью, Сумароков в своих утопиях не ограничивается критикой современного состояния церкви. Он подвергает систематической критике всю социальную структуру российского государства. Начинает он с самого верху, с властителя: «Страна сия обладаема великим человеком, которого неусыпное попечение, с помощию избранных его помощников подало подвластному ему народу благоденствие». Уже «неусыпное попечение» «великого человека» для всех, кому известно было почти патологическое нежелание Елизаветы Петровны заниматься делами по управлению государством, звучало злой иронией. Вдобавок к этой фразе сказано еще резче: «Он имеет обыкновение не всегда в делах, но иногда и в забавах упражняться, однако и в них не погубляет он драгоценного времени, ибо и они на всенародной основаны пользе». Далее ирония писателя становится безжалостной: «Всех подданных своих приемлет он ласково и все дела выслушивает терпеливо».

Последнее — о терпеливом выслушивании всех докладываемых Елизавете Петровне «дел» — звучало как прямая укоризна. Как пишет автор новейшей биографии Елизаветы Петровны: «Формально участие императрицы в управлении было значительным — количество именных указов, в сравнении с аннинским временем, увеличилось. Но вскоре стало ясно: у Елизаветы нет ни сил, ни способностей одолеть этот Монблан сложнейших государственных дел. Если не находилось подходящего к делу петровского указа, если требовалась законодательная инициатива, законотворчество, то императрица откладывала дело, и оно могло месяцами лежать нерассмотренным. Сказалось, что дочь Петра не имела никакой подготовки к сложной государственной работе, что по характеру и интересам ей был чужд и непонятен тяжелый и утомительный труд государственного деятеля. Несомненно, у Елизаветы было немало добрых побуждений, искреннего желания показать народу «матерню милость», но она не знала, как это делать, да и некогда ей было — столько предстояло мерить платьев, посетить спектаклей и празднеств».

Далее Сумароков позволяет себе намек на известную слабость императрицы — ее склонность одарять фаворитов, их родственников: «Получить его милость нет другой дороги, кроме достоинства». От иронии и насмешки над истинным положением в государственном управлении Сумароков переходит к собственно утопическому изображению того, что должно было быть, но чего, конечно, не было и в помине: «Главное светское правление называется там Государственный совет. В него никаких участных дел не вносится. Там распорядки узаконения и прочие государственные основания, или по повелению монарха или по предложению оному».

В этом пункте утопия кардинально расходится с российской действительностью, где даже подобия такого Государственного совета не было, а Сенат был низведен на самую жалкую роль. «Другой хор» в одном пункте существенно отличается от «Сна» — никаких намеков на верховного правителя в нем нет. И это понятно, коронационные торжества должны были только прославлять российскую Минерву. Но как бы в возмещение невольной сдержанности по адресу правителя в «Другом хоре» содержалась злейшая сатира на весь государственный аппарат империи:

Воеводы за морем правдивы;
Дьяк там цуками не ездит,
Дьячихи алмазов не носят.
..........................................
За морем в подрядах не крадут;
Откупы за морем не в моде,
Чтобы не стонало государство.
..........................................
За морем почетные люди
Шеи назад не загибают,
Люди от них не погибают.

Итак, мы видим, что основные, нерешенные, как кажется, и до сих пор, проблемы русской жизни получили в сумароковских утопиях подробное и последовательное освещение:
1) проблема упрощения и единообразия законов, — насколько они были хаотичны, видно из того, что только их полное собрание, осуществленное при Николае I, воспринималось современниками как давно ожидаемый и благодетельный акт;
2) упорядочивание сословных прав и обязанностей правящего сословия.

Первая многовековая проблема — наведение порядка в море российских законов — решается в утопии очень просто: «Книга узаконений их не больше нашего календаря, и у всех выучена наизусть, а грамоте тамо все знают. Сия книга начинается тако: Чего себе не хочешь, того и другому не желай. А оканчивается: за добродетель воздаяние, а за беззаконие казнь. Права их оттого в такую малую вмещены книгу, что все они на одном единственном законе основаны». Ссылка на естественное право очень характерна для общей направленности утопий.

Легкость решения сложнейших по застарелости и заскорузлости проблем русской истории удивительна, хотя и понятна. Так хотелось хотя бы помечтать о чем-то необходимом, навряд ли осуществимом. Как предполагается в обществе утопии решение сословных прав и преимуществ? «Не имеют тамо люди ни благородства, ни подлородства, и преимуществуют по чинам, данным им по их достоинствам; и столько же права крестьянский имеет сын быть великим господином, сколько сын первого вельможи. А сие подает охоту к снисканию достоинства, ревность к услугам отечеству и отвращение от тунеядства». В этом пассаже Сумароков выступает как ревнитель петровской Табели о рангах, конечно, в ее идеализированной форме.

В «Другом хоре» все критические замечания зазвучали гораздо резче, чем в «Счастливом обществе». Видимо, Сумароков надеялся получить при новой императрице большую свободу высказывания. Надежды эти не сбылись. Второй опыт утопии оказался чем-то вроде политического памфлета, и поэтому он был исключен из текстов, сопровождающих «Торжествующую Минерву» и остался в архиве Сумарокова; да и «Сон. Счастливое общество» остался на страницах «Трудолюбивой пчелы» 1759 г. и не создал какой-либо традиции в русской литературе. Русские читатели продолжали знакомиться с утопиями в переводах и изложениях. Интерес к ним не ослабевал и проявился в особо характерном для русской мысли XVIII века внимании к историческим утопиям. В первую очередь – к новгородской идеализированной республике.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Гуковский, Илья Серман, Сумароков, утопии
Subscribe

Posts from This Journal “Сумароков” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments