Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Академик РАН Юрий Оганесян: "Наука является показателем того, насколько цивилизованно общество"

Юрий Цолакович Оганесян (род. 1933) — советский и российский учёный, специалист в области экспериментальной ядерной физики, академик РАН (2003), научный руководитель Лаборатории ядерных реакций им. Г.Н. Флёрова в Объединённом институте ядерных исследований в Дубне, заведующий кафедрой ядерной физики университета «Дубна». Ниже размещена беседа ученого с Анастасией Павелко (журнал "Коммерсант-наука", 2017. №2).


Юрий Оганесян. Фото: Дмитрий Лебедев / Коммерсант-наука

— Недавно объявлено о наименованиях новых химических элементов, один из них называется «оганессон» — в вашу честь. Какие ощущения?

— Удивительно, но во всех интервью, наших и зарубежных, все задают этот вопрос первым. Давайте сделаем отступление и поставим его последним.

— Ядерная физика большинству людей кажется мало того что непонятной, так еще и какой-то бесполезной. Пятьдесят лет назад физики были звездами — вроде нынешних эстрадных. Что, по вашему мнению, изменилось за эти пятьдесят лет в восприятии науки? До сих пор ли ученые в почете?

— Ядерная физика как была непонятной «большинству людей», как вы изволили выразиться, так и осталась непонятной. Возможно, что у этого «большинства» прибавилось еще ощущения ее бесполезности, а после Чернобыля — даже вредности. Если это на самом деле так, то это плохой симптом для общества. Потому что это признак невежества. Неужели современному человеку трудно понять и принять, что достижения физики, в том числе и ядерной, за последние 100 лет являются одним из великих достижений человеческого разума, быть может, самого значимого за всю историю мировой цивилизации? Как эпоха Возрождения в XV–XVI веках. Хотя тогда ведь была инквизиция, но я бы не сказал, что она составляла большинство. Слово «почет» в отношении людей, занятых научной работой, выглядит несколько обывательски. У нас не бывает людей в почете и не в почете. Между научными работниками-физиками, например, нет более или менее ценных в зависимости от принадлежности к определенным странам, количеству публикаций и так далее. Мы все одинаково нужны. По крайней мере, в научной среде отношение такое. За всех других людей говорить не буду.

— Вообще, нужно ли ученым общественное признание? Важно ли обществу понимать, чем занята наука, или достаточно, что оно пользуется плодами научной деятельности?

— Начнем со второй части вопроса. Наука, как образование и как культура (литература, музыка, живопись), является показателем того, насколько цивилизованно и развито общество. Это «образованность» определяет приоритеты общества, в котором проходит наша жизнь. Если общество сначала ставит созидание, а потом «потребление», то ему (обществу) небезразлично, как обстоят дела с этими «творениями». Мы все понимаем, что общество потребления потребляет то, что ему предложат созидатели. Возвращаясь к первой части вопроса, ученому, безусловно, нужно признание общества, особенно того, в котором он живет и работает. Вообще, трудно работать человеку любой профессии, когда до твоих трудов никому нет дела. Ведь люди науки — часть общества и глубоко уверены, что заняты общественно полезным делом. Просто результаты их труда не видны сразу, как у строителя, хирурга, авиаконструктора, артиста… Его идеи, то, что он понял или создал, могут дать огромный эффект и найдут, быть может, широкое использование после его жизни, чему много примеров в истории. Но определенно это будет неожиданным, революционным, крупным, общественно масштабным. Электричество, ядерная энергетика, компьютеры, интернет, генная инженерия… Да мало ли еще можно привести примеров!

— Финансирование фундаментальной науки — как оно сейчас выглядит? Сказались ли гигантские вливания в военно-промышленный комплекс на «благосостоянии» ядерной физики? Можно ли сколько-нибудь говорить о конверсии достижений фундаментальной науки в практику, в том числе военным, как это было в советские годы?

— Людям науки всегда не хватает средств, чтобы реализовать все свои идеи. Мне кажется, что так было всегда, так и будет в будущем. И это очень хорошо; активность ученых должна радовать общество в целом и правительство в частности. Но финансирование науки осуществляется правительством, которое мотивирует обществу, какую часть средств (не безграничных, разумеется) нужно затратить на решение текущих задач и какую часть вложить в науку, культуру, образование. В текущей жизни выглядит так, что эта вторая часть только потребляет, так как отдача ожидается в ближайшем или несколько отдаленном будущем. Эти пропорции каждое общество решает само для себя. И тут, конечно, проявляются контрастно как само общество, так и приоритеты, которым оно дает предпочтение. Что перепадает науке от вливаний в военно-промышленный комплекс — это большой вопрос.

Во времена холодной войны много вкладывалось в военно-промышленный комплекс, для того чтобы эта война не стала «горячей». Много ставилось на науку (ядерную физику и химию), новую технику (космос) и новые технологии. И тем обстоятельством, что в нашей стране есть мощная энергетика, что мы способны конструировать ядерные реакторы, ускорители, летающие обсерватории и многое другое на современном уровне, в немалой степени мы обязаны той базе, которая была создана в эти годы. На этой базе идет также и развитие науки; наше молодое поколение учится и познает все сложности современной науки и техники. Можно было бы на многих примерах показать, как занятие фундаментальной наукой «раскручивает» новые технологии в совершенно неожиданных сферах: интернет, предсказания погоды, позитрон — электронная томография (диагностика жизненно-важных органов человека), радиотерапия, сверхтонкие мембраны…

— Расскажите о современной термоядерной энергетике. Нет ли у вас ощущения, что в связи с бурным развитием технологий возобновляемой энергетики термоядерная постепенно смещается в область чисто теоретической проблемы?

— Я не занимаюсь термоядерной энергией и энергетическими установками. Могу лишь сказать, что эта проблема всегда будет стоять как одна из первых задач современной науки, и решение ее станет также высочайшим достижением человеческого разума. А что касается «ощущений», возникающих время от времени и так же благополучно исчезающих, вместе с сопутствующей терминологией (типа «возобновляемая энергетика»), то это не столь важно. Иногда, прогнозируя будущее развитие общества, пишут о том, что является для человечества, для науки самым важным, распределяют эти ценности по позициям — на первом, на втором, на третьем месте… Под номером один всегда идет освоение термоядерной энергии. Это новый вид энергии, освоение этой энергии — чрезвычайно сложная задача, которая будет еще решаться не один год. Но когда она будет решена, это будет, действительно, апофеоз.

— Конкуренция и сотрудничество с зарубежными учеными и научными школами — как сейчас это выглядит? Не сказалось ли на кооперации ученых, в том числе в фундаментальной науке, внешнеполитическое положение?

— Конкуренция и сотрудничество — движущая сила в науке — выглядят сейчас хорошо. Кризисное внешнеполитическое положение, конечно, не помогает, но, слава богу, не определяет наше сотрудничество. Приглашения наших ученых на различные международные конференции, отношение к ним зарубежных коллег и просто граждан других стран не сильно зависит от внешней политической обстановки. Количество поездок за рубеж определяется в первую очередь достижениями ученого: какими исследованиями он сейчас занимается, как у него дела, какие результаты. Поэтому в первую очередь всегда приглашают людей, в которых заинтересованы, а не тех, которые удобны по политическим соображениям. То есть сначала стоит вопрос о состоятельности человека как ученого. И здесь я могу сказать, что интерес к российским ученым нисколько не уменьшился: ученых из России по-прежнему везде приглашают, они выезжают на конференции, работают за рубежом, проводят совместно с иностранными учеными эксперименты. Так что я не вижу здесь каких-либо серьезных ограничений. Иногда бывают, конечно, чисто технические курьезы — получил визу, не получил визу, например. Но это редкая сложность, которая преодолевается. А основные связи и интересы как были, так и остаются.

— К сожалению, русских ученых цитируют мало. Это наша проблема, мы не можем соответствовать требованиям в научных публикациях? Или именно здесь мы можем говорить о некоем политическом настрое к российским ученым?

— Говорить о цитировании нужно аккуратнее, зная, как происходит работа над проектами и публикациями. Вот, например. Много наших людей работает в крупных объединениях (коллаборациях), участвуют в экспериментах и проектах, где много авторов, в том числе и зарубежных. В этом случае при цитировании работы упоминается весь многочисленный коллектив авторов. Любой из авторов проработал много лет и внес со своими коллегами большой вклад в науку, выполнив это исследование. В другом случае тоже способный человек, теоретик, работает продуктивно один и имеет много публикаций. Поэтому искать прямую связь между уровнем исследования, значимостью выполненной работы, с одной стороны, и количеством опубликованных статей, равно как их цитированием, я бы не стал. Конечно, всегда желательно, чтобы рейтинги цитируемости российских ученых были выше, но это не самое главное.

— Можно ли говорить о неформальном союзе русскоговорящих ученых в вашей научной области?

— Для общего дела не столь важно, на каком языке ты говоришь. Лишь бы толк был и дело двигалось. Наука наша интернациональна, как таблица умножения. Не может же быть двух толкований конкретных измерений. К нам на эксперимент в Дубну приезжает много физиков из других стран. Многие мои коллеги работают в зарубежных центрах. Я рад, когда у моих соотечественников успешно идут дела, они рады моим результатам — понятно. Я могу быть с ними более откровенным, говорить «у них», «у нас», мы можем обсуждать или осуждать наших чиновников, спорить о том, что надо менять… Тоже понятно, мы же россияне, не аморфные тела.

— Ваш взгляд на российскую экспериментальную науку? И расскажите о достижениях вашего института, вашей лаборатории.

— Экспериментальная наука развивается, учитывая непростое время. Но скорых результатов ждать не стоит. Тратятся очень многие годы, чтобы получить что-то стоящее. Наука вообще требует времени. Мне и моей группе в Дубне понадобилось 25 лет упорной работы, чтобы достигнуть ощутимых результатов. Что касается нашей лаборатории, планы расширяются. Успех подкрепляется тем, что строят новый комплекс, который позволит нам вести более широкие исследования.

— Даете ли вы дорогу молодым?

— Нет такого понятия или процесса — «давать или не давать дорогу молодым». Они сами себе ее выбирают и прокладывают. Для них важно не остановиться в начале пути. А для этого нужно постоянно видеть результат своих трудов, важно, чтобы они могли проявить свои способности. У нас в институте, да и не только у нас, молодые люди сами тянутся к делу, которое считают для себя стоящим и интересным. А как сделать эти маячки более притягательными? Не знаю. По-моему, никак. Молодой человек сам выберет и сам найдет дорогу. Главное — создать для него минимальные условия. Видимо, мы с этим более или менее справляемся. Сейчас, как и раньше, видна положительная динамика — больше и больше молодых идет в науку.

— Молодежь и фундаментальная наука: преодолен ли тот кадровый кризис, который был десять и двадцать лет назад, и как вы можете оценить качество нынешних молодых исследователей?

— Молодые как молодые. Как были тысячу лет тому назад, так и сейчас. Им кажется, что впереди бесконечная жизнь. Они впитывают, как губка, все, что видят, что говорят. У них свои ценности, свои табели о рангах! Счастливые люди! Ваши слова «кадровый кризис» они не очень понимают и не воспринимают его. Не знаю, какие чувства двигают ими, когда они чем-то увлекаются по-настоящему, на всю жизнь. Но те, которые идут в науку, хорошо знают, что богатыми они не будут, а добьются ли чего-то в своей жизни — зависит от многих факторов: куда попадешь, кто руководитель, нужен ли ты и твоя работа в этом коллективе и прочее. Тем не менее — идут… И способные, настойчивые — все как надо! Кстати, в последнее время приток молодых специалистов увеличился. Не знаю, с чем это связано и что двигает молодыми людьми.

— Теперь вернемся к первому вопросу.

— Согласно правилам Международного союза чистой и прикладной химии (IUPAC), предложения по названию элементов могут делать только авторы открытия. Традиционно для названий элементов использовались их характерные свойства. Для искусственных элементов тяжелее урана:
— название планет (нептуний, плутоний),
— место, где элемент был впервые синтезирован (берклий, калифорний, дубний, московий и пр.),
— имена известных ученых (в память об ушедших) или авторов открытия данного элемента (при жизни).
После синтеза нашей коллаборацией шести новых, самых тяжелых (сверхтяжелых) элементов последний из них, 118-й, мои дубненские и американские коллеги предложили назвать Oganesson (Og). Номенклатурная комиссия IUPAC приняла это название. Затем, после пятимесячного обсуждения мировой научной общественностью, 29 ноября 2016 года, элемент получил официальное наименование. Я признателен своим товарищам по работе за высокую оценку моей научной деятельности.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: РАН, Юрий Оганесян, наука, физика
Subscribe

Posts from This Journal “РАН” Tag

promo philologist 15:20, thursday 13
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments