Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Ефим Курганов. "Граф Дракула и анекдоты"

Первая публикация: Ефим Курганов. Похвальное слово анекдоту. - СПб., 2001. Изд. журнала «Звезда». С. 34-40.

Ефим Курганов - доцент кафедры русской литературы Хельсинкского университета. Автор следующих книг: “Литературный анекдот пушкинской эпохи” (Хельсинки , 1995), “Анекдот как жанр” (СПб., 1997), “Опояз и Арзамас” (СПб., 1998), “Сравнительные жизнеописания. Попытка истории русской литературы” (2 тома; Таллин, 1999), “Василий Розанов и евреи” (СПб., 2000),и “Лолита и Ада” (СПб., 2001), “Похвальное слово анекдоту” (СПб., 2001), “Роман Достоевского “Идиот”. Опыт прочтения” (СПб., 2001), “Анекдот-символ-миф” (СПб., 2002) и др.




Граф Дракула и анекдоты

Появление анекдота в России (и шире – новеллистической культуры) принято датировать семнадцатым столетием, закрывшим Русь средневековую. Так, член-корреспондент Академии наук С.И. Николаев в книге своей «Литературная культура петровской эпохи» отметил:

«…С точки зрения истории русской литературы, бытование такой новеллы в русской культуре вполне уместно. Как раз на рубеж XVII-XVIII в. Приходится формирование новеллистической поэтики: вслед за переводом с польского «Фацеций» появляются и оригинальные новеллы – литература училась смеяться, смеяться безудержно, без оглядки на мораль. Шло художественное освоение быта новеллой. Но процесс был двусторонним… Новелла не только осваивала , но и сама въодила в быт и теснила в жанрах устной культуры привычный фольклорный репертуар» (1).

А утвердил приурочение появления анекдота и новеллы к семнадцатому столетию академик А.М. Панченко:

«Самый большой сборник переводных новелл вошел в русскую литературу около 1680 г. Это «Фацеции», в которых наряду с развитыми сюжетами, заимствованными у Боккаччо, Поджо Браччолини, Саккетти и других классиков новеллистики, обильно представлены «простые формы» – шутка, меткое слово, анекдот, которые всегда оставались птательной средой новеллы. Слово «фацеция», перешедшее из латыни почти во все европейские языки, в России толковалось так же , как в Европе, – в значении насмешка, острота, «утешка», т.е. как веселое и забавное чтение, не имеющее отношение к «душеполезности»…» (2).

Между тем, новеллистическая культура, отринувшая принцип душеполезного чтения, появилась в России не с концом средневековья, а в момент нарастания средневековых тенденций. Другое дело, что к концу семнадцатого столетия вырвалось на поверхность то, что существовало и прежде, но не афишировалось, пребывало на периферии, структурно не выделялось. ¨

В жизни древнерусского человека, помимо официального душеполезного чтения, определенное значение имели и так называемые «мирские притчи» (3). Скажем. Слова о «злых женах», в составе которых анекдот, жанрово не определяясь, тем не менее очень часто присутствовал и даже лидировал, входили в «Златоструй», «Пролог», «Измарагд» и разного рода другие сборники.

Но анекдот на Руси не просто существовал в составе разного рода сборников. Уже в конце пятнадцатого века появился непереводной локальный текст, а оригинальное и достаточно широко развернутое сочинение, причем, в жанровом отношении абсолютно монолитное. Это целая книга и в ней анекдот оказался представленным не одной из форм, а основной формой. Я имею в виду созданную. в 1486 году русскую повесть о Дракуле, которая состоит из кратких динамичных историй.

В финале каждой из этих историй есть как будто привычная для официального средневекового сознания сентенция, но на самом деле это анти-мораль, насмешка над традицией, разрушение ее: Вот начало «Сказания о Дракуле», задавшее тон всему тексту:

«Был в Мултянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – Дьявол. Так жесток и мудр был, что каково имя, такова была и жизнь его. Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, войдя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: «Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?» Они же отвечали: «Таков обычай, государь, наш и в земле нашей». А он сказал им: »И я хочу закон ваш подтвердить, чтобы крепко его держались». И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: «Идите и скажите государю вашему: он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай являть другим государям, которым обычай такой чужд, а у себя его блюдет» (4).

По мере развертывания текста, наличие назидания, уничтожающего саму идею душеполезного назидания, будет подчеркиваться едва ли не в каждом микросюжете рассматриваемой книги. В результате отрицание принципа душеполезного чтения в «Сказании о Дракуле-воеводе» оказывается проведенным с необыкновенной последовательностью. Так фактически начинает формироваться на Руси особая поэтика анекдота и происходило это, вопреки бытующей ныне точке зрения, задолго до конца семнадцатого столетия.

Жанр анекдота, с самого возникновения своего, показывает, высвечивает, обнажает, заостряет тайные пружины истории, черты тех или иных реальных личностей, особенности быта, но при этом практически всегда отсутствует прямая оценка. Анекдот не против морали – он презирает указующий перст, предпочитая появиться точно, в нужный момент, но неожиданно и откуда-то сбоку или снизу.

Не случайно так и не ясно, возвеличивает ли русская книга о Дракуле жестокого, но по-своему справедливого правителя, или развенчивает его (5). Мораль во всех микросюжетах книги выделена, даже подчеркнута, но в каком-то искаженном-перевернутом виде, она доведена до абсурда.

И вот что еще тут крайне важно. «Сказание о Дракуле-воеводе» принципиально не публицистично, в отличие от и итальянской и немецкой книг о мултянском воеводе. Оно вообще не ориентировано на четкое идеологическое задание.

Фактически «Сказание о Дракуле-воеводе» – это первый в русской культурной традиции тематический сборник исторических анекдотов. Так что все-таки появление на Руси анекдота как самостоятельного жанра следует датировать концом семнадцатого столетия, а концом пятнадцатого.

Существенно, что именно в последние годы пятнадцатого века в русской культуре появляются элементы Возрождения (об этом есть специальная работа Я.С.Лурье) (6). Более того, как опять-таки было весьма точно подмечено, пусть и осторожно, все тем же Я.С.Лурье, Повесть о Дракуле вполне уместно соотнести с новеллистикой Возрождения (7).

Очень важно и то, что у «Сказания» в полном разрыве с древнерусской традицией есть вполне реальный автор. Предполагается, что им является Федор Курицын (дата рождения неизвестна, умер не ранее 1500 г.), писатель, дипломат, посольский дьяк великого князя Ивана Третьего (8).

Иначе говоря, «Сказание о Дракуле-воеводе» есть уже текст не анонимный, а авторский, и в каком-то смысле с него, видимо, и начинается новая русская литература, преодолевшая догматизм, церковность и жесткую нормативность.

Впоследствии, кстати, некоторые сюжеты из книги анекдотов о Дракуле стали «привязывать» к личности Ивана Грозного. Типологически к модели, заложенной в «Сказании о Дракуле-воеводе», восходят и истории, фиксирующие мрачный юмор Иосифа Сталина. Анастас Миоян, рассказав анекдот о талине, завершил его слеюущим симптоматичным рассуждением:

«Да, Сталин любил шутить. Только от его шуток бывало страшно, потом что в шутку мог и убить» (9).

Дракуле из русского «Сказания» было присуще особое садистское остроумие, и он его последовательно демонстрировал. Совершая абсолютно бессмысленные как будто по своей жесткости действия, он при этом по-своему был строго логичен и последователен. Дикое свое поведение Дракула выстраивал с предельной убедительностью, доказывая его полную неизбежность и даже необходимость для блага православия и для счастья народного. Он разыгрывал свои безумные парадоксы , не лишенные по-своему логики, через них показывая и оправдывая свои садистские деяния..

Напомню один характерный дракуловский парадокс: что нужно сделать, чтобы покончить с нищетой в стране? – Нужно уничтожить нищих. И Дракула, неусыпно заботясь о всеобщем благоденствии (!), уничтожал нищих, и нищета в его государстве исчезла:

« Однажды объявил Дракула по всей земле своей: пусть придут к нему все, кто стар или немощен, или болен чем, или беден. И собралось к нему бесчисленное множество нищих и бродяг, ожидая от него щедрой милостыни. Он же велел собрать их всех в построенном для того хороме и велел принести им вдоволь еды и вина; они же пировали и веселились. Дракула же сам к ним пришел и спросил: «Чего еще хотите?» Они же все отвечали: «Это ведомо Богу , государь, и тебе: на что тебя Бог наставит». Он же спросил их: «Хотите ли, чтобы сделал я вас счастливыми на этом свете, и ни в чем не будете нуждаться?» Они же, ожидая от него великих благодеяний, закричали разом: «Хотим, государь!» А Дракула приказал запереть хором и зажечь его, и сгорели все те люди. И сказал Дракула боярам своим: «Знайте, почему я сделал так: во-первых, пусть не докучают людям, и не будет нищих в моей земле, а будут все богаты; во-вторых, я их самих освободил: пусть не страдает никто из них на этом свете от нищеты или болезней» (10).

Приведенный текст, как мне кажется, чрезвычайно близок безумным, бесчеловечным социальным утопиям Сталина (массовые убийства как единственный к построению справедливого общества). Вообще «Сказание о Дракуле-воеводе» – это во многом ключ к русской истории двадцатого века и, в частности, к анекдотам о Сталине, имеющим много общего с дикими шутами Дракулы.

Но книга, приписываемая посольскому дьяку Федору Курицыну, помимо общественно-политического, имеет еще и громадное историко-литературное значение, ведь это (повторю, заключая настоящий этюд), – первый русский сборник анекдотов.

(1) Николаев С.И. Литературная культура петровской эпохи. СПб., 1996. С. 51.
(2) Панченко А.М. Литература «переходного века». // История русской литературы. В 4-х т. Л., 1980, т. 1. С.372.
(3) См.: Бобров А.Г. «Мирские притчи» в древнерусской рукописи XV в. / / Труды отдела древнерусской литературы. Том XLVI. СПб., 1995. С. 294-302.
(4) Сказание о Дракуле-воеводе // Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982. С. 555.
(5) Характерно, что одни историки воспринимали поесть, как апологию тирании (Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV- XV веков, ч. 2. М.-Л., 1951. С. 310-312; Адрианова-Перетц В.П. Крестьянская тема в литературе XVI в. // Труды отдела древнерусской литературе, т. 10, 1954. С. 203), а другие – как ее осуждение (Гудзий Н.К. История древнерусской литературы. М., 1966. С. 269-372; Зимин А.А. Пересветов и его современники. М., 1958. С. 208.
(6) Лурье Я.С. Элементы Возрождения на Руси в конце XV – первой половине XVI века // Литература эпохи Возрождения и проблемы всемирной литературы. М., 1967. С. 183, 199, 208.
(7) Повесть о Дракуле. Исследование и подготовка текстов Я.С.Лурье. М.-Л, 1964. С. 70-71.
(8) Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2, ч. 1. Л, 1988. С. 504-510.
(9) Антология мирового анекдота. К вам мой попугай не залетал? Социально-политический анекдот. Киев, 1994. С. 187.
(10) Библиотека литературы Древней Руси, т. 7. СПб., 1999. С. 464-465.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Ефим Курганов, анекдоты, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Ефим Курганов” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments